Окончание. 

Вера Слоним до Владимира Набокова
Тут совершенно другая история. И персоны другие. Лиля Брик была несомненным катализатором творчества Маяковского, а затем ярым пропагандистом его «партийных книжек». Вера Слоним-Набокова была не только вдохновительницей многих произведений своего мужа, но и его литературным секретарем и агентом, продвигающим на рынок набоковские произведения. Что касается ее характера, моральных принципов и прочего «моралитэ», то она — полная противоположность Лиле Брик.

Книга раввина московской синагоги на Большой Бронной Ицхака Когана «…Горит и не сгорает» (М.; Киев, 2011) — событие, по своему значению далеко выходящее за пределы воспоминаний одного отдельно взятого частного лица. В ней представлена судьба человека, посвятившего себя возрождению еврейской религиозной жизни в России, почти полностью уничтоженной советским режимом к середине 1960-х. Именно тогда ее герой (он же — автор), в ту пору совсем еще молодой человек, начал свою активную деятельность в Ленинграде. И произошло это совершенно естественно, ибо к этому подвигло юношу его семейное воспитание и домашнее образование, полученные им наперекор господствовавшей тогда в обществе атеистической бессмыслице.

Местечко, где ты прячешься? В нашей памяти, в наших генах? Вообще, что такое — местечко? Это же не грязные улицы с кривыми бедными домами, это неистребимый дух, давший силу знаменитым врачам, политикам, махинаторам, летчикам, поэтам, конструкторам, ученым, банкирам, художникам... В любой области человеческой жизни и в любом краю есть отпрыски нашего местечка... Его имя собственное не имеет значения: оно — Местечко. И когда тетя Геня смотрит кривым, слезящимся красным глазом с оттянутым нижним веком — это у нее осложнение на тройничный нерв после гриппа — так ее махэтунем1, которому уже за девяносто, вздыхает и выражается совершенно определенно:
– Фельдман бы тебя вылечил без этих таблетков, и ничего бы не было... но где взять теперь этого Фельдмана? Их вейс?2

Окончание. Начало в № 1016

Жизнь в Нью-Йорке
По словам Елены Клепиковой, первый год в Нью-Йорке Довлатов производил впечатление оглушенного. О литературе не помышлял. Не знал, с какого бока к ней здесь подступиться. Ходил на ювелирные курсы в Манхэттене. Убеждал себя и других, что способен делать бижутерию лучше мастеров, что это у него от Б-га, хватит на всю жизнь. Чуть позже Довлатов загорелся на сильно денежную, по его словам, работу швейцара — в пунцовом мундире с галунами, в роскошном отеле. Говорил, что исключительно приспособлен — ростом, статью и мордой — для этой должности. Но постепенно, отбросив глупые иллюзии, вернулся к своему истинному призванию писателя. Проявил бурную предприимчивость и подбил многих русских журналистов на различные издания — от «Нового американца» до «Русского плейбоя». И этой своей деятельностью сильно расцветил, как кто-то выразился, «тусклый литературный пейзаж русского Нью-Йорка». Вслед за журналистикой Довлатов занялся и литературой, а порой совмещал то и другое.