1967 год

На первый взгляд, моя семья была обычной московской еврейской семьей. Кто-то из советских евреев рассказывает, что он узнал о своем еврействе в детстве в каком-то определенном возрасте и в определенных обстоятельствах. Мне представляется, что я знал о нем всегда, едва ли не с первой секунды жизни.
Другое дело,связанное с этим ощущение, что быть евреем ...опасно. Оно возникло накануне семи лет, когда летом мы жили на даче и меня отправили на детскую площадку (тот же детский садик), чтобы в сентябре было легче привыкать к первому классу.
Я был толстяком, у которого волосы на голове стояли ежом, плюс евреем. Не надо объяснять, что «детских нарушений прав человека» пришлось хлебнуть предостаточно.
Летом того же 1967 года произошло событие, запомнившееся мне на всю жизнь. Вся моя семья на даче в подмосковном Красково. Наступил вечер жаркого дня. Мой папа, с которым у меня — и тогда, и теперь — кажется, невероятное внешнее сходство, контуженый и дважды раненый фронтовик-минер, как всегда вечером, ловил то ли «Коль Исраэль», то ли «Голос Америки» на огромном древнем радиоприемнике «Рекорд», «жившем» десятки лет у нас на даче. Когда сквозь помехи «глушилки» из приемника прорвался голос, лицо отца мгновенно переменилось. Можно сказать, он вдруг весь стал тревогой и болью. «Война», — коротко и как-то жестко объяснил он нам с мамой. И я, еще даже не школьник, почувствовал всем телом, что эта война касается каждого в нашем доме, что за тысячи километров от Москвы напали на меня, маму, папу и бабушку с дедушкой. Таким было мое первое заочное знакомство со страной Израиль.
Во втором классе одно время я сидел за партой с высоким и аккуратным мальчиком, отец которого был на дипломатической работе. От соседа по парте я смутно чувствовал нечто вроде смеси высокомерия с легкой неприязнью. Эту смесь, как я понял позже, он приносил из своего «аппаратного» дома. Как-то высокий мальчик пренебрежительно сказал: «Вы, евреи, маленький народ и разбросаны по всему миру». Я представления не имел о еврейской истории, но вдруг Кто-то изнутри меня ответил: «Очень давно у нас была огромная и сильная страна под названием «Еврея», она побеждала многих врагов. Но как-то враги сумели одолеть «Еврею», и с той поры ее потомки разбросаны по свету». Когда я говорил, мне казалось, что это — фантазия, но от произнесенных слов вдруг возникла легкость. Сказанное мной каким-то чудом оказалось правдой. Ведь слово «Еврея» почти что Иудея.
На следующий день папа-дипломат пришел в школу, о чем-то поговорил с учительницей. Меня немедленно отсадили от «оппонента», объясняя это тем, что я отвлекал его от учебы. Таким оказалось мое нежданное первое заочное знакомство с древней Иудеей.

Еврейская «школа»
Иосиф Бродский рассказывает, что само слово «еврей» в брежневское время было довольно редким и в массе воспринималось вроде названия венерической болезни. Не знаю про болезнь, но как ругательное слово «еврей» воспринималось точно. Когда кто-то во дворе «обозвал» меня евреем, русский школьный друг «заступился»: «Он же не виноват, что еврей».
Увы, я испытываю неизбывные муки еврейской совести по поводу ухода из жизни моих замечательных родителей: мамы — в 2005 году, папы — в 1983-м. Страдаю от того, что сделал не все и не так для продления их жизней.
Есть и другие, в том числе давнишние эпизоды, по поводу которых сердце не на месте. Занесло к нам в школу на год то ли в четвертый, то ли в третий класс Сережу Ермолинского — большеголового, черноволосого, с острым носиком, украшенным рыжими веснушками. Словом, как сейчас понимаю, еврейского ребенка, внешне похожего на детей из иерусалимского Рамота. В первые же дни своей учебы в нашем классе он подошел ко мне: «Бень, ты еврей?» Теперь думаю, его детская душа искала на новом месте родственную душу. Но, видно, я уже так и ждал всяческой нетерпимости. В «ответ» рассказал маме, что Ермолинский «обозвал» меня евреем. Мама пошла в школу — Ермолинского учительница отчитала. А мне стыдно до сих пор.
Моя единственная еврейская «школа» была дома — в Тихвинском переулке, дом 10/12, корпус 1, квартира 29. На втором этаже пятиэтажки, построенной для работников Наркомпроса в 1920-е годы. В нашем доме жили во взаимопонимании, согласии и доверительной теплоте русские, евреи и татары. Только однажды зрелый мужик с верхнего этажа сказал моему маленькому старшему брату: «Жиденок, езжай в свой Израиль». Когда отец встретил соседа на лестнице — ударил его по лбу курительной трубкой. Через несколько дней сосед извинился, а потом десятилетиями обходил нашу семью за версту.
Мама — Тая Шицгал (1921, Москва — 2005, Москва) — работала корреспондентом куйбышевской газеты во время войны, позднее — в ТАСС, а потом 28 лет в МИМО библиографом. Она учила меня быть евреем от рождения до своего последнего вздоха. Учила не специально, а своей одержимой, невероятной любовью к сыну, а позже — и к моим детям. Эта любовь была содержанием всей ее жизни. Родители потеряли своего старшего сына Сашеньку за два года до моего рождения. Помнится, когда мне было где-то под тридцать, моя семья как всегда жила летом в Красково, а я после работы оставался в Москве. С нашей дачей соседствовало общежитие с телефоном, и мама, как всегда беспокоясь обо мне, попросила тамошнюю вахтершу разрешения позвонить в Москву. А в ответ услышала: «Иди отсюда, жидовское отродье». За всю свою многотрудную долготерпеливую жизнь мама никогда никого не обидела: просто не умела этого делать. Не единожды я слышал от нее: «Я еврейка и этим горжусь», «я еврейка и никогда от этого не откажусь». За два с половиной месяца до ухода из жизни она поздравила меня с днем рождения открыткой, ставшей для меня ее последним напутствием:
«Поздравляю с 45-летием, дорогой сын. Желаю тебе дальнейших творческих успехов. В этот раз ты нам всем подарил свою новую книжку. Это здорово!
Очень тебя прошу: следи за своим здоровьем. Береги свои нервы. Не трать их неадекватно на пустяки. Пусть тебя радуют твои славные красивые дети. Будь здоров и счастлив. Крепко целую. МАМА».
Она рассказывала в детстве мне, а потом моему сыну, что, будучи маленькой девочкой, видела, как в медицинскую машину несли на стуле по лестнице больного старика. «Когда-нибудь так понесут меня в последний раз», — грустно улыбалась она. Ее предсказание оказалось точным.
Она ушла из жизни в один день (по григорианскому календарю) со своим отцом, пережив его на двадцать пять лет.
Дома, бывало, мы слушали с ней, уже старенькой, клезмерскую музыку, и она радовалась, когда я шел в синагогу, расспрашивала, что там и как… До самого конца переживала за людей, и не только за близких. Уход мамы мне помогли пережить поддержкой, сердечной и духовной, рав Шаевич и рав Карпов.
При маминой жизни я посвятил ей первое издание своей книжки «Не весь реестр» (2000). Научно-просветительские конференции, которые я в последние годы организовываю и провожу в хоральной Синагоге «на горке» в рамках программы «Открытое творческое объединение русскоязычных евреев» (ОТОРЕ), про себя я посвящаю памяти моей мамы — Таи Шицгал.
Папа, Моисей Бень (1916, Киев — 1983, Москва) прошел войну окопным старлеем от Сталинграда до предместья Берлина. Был награжден орденом Красной звезды, медалями «За оборону Сталинграда» и «За победу над Германией». Он был минером, про таких говорили: больше недели на фронте не живут. В мирное время строил дороги, мосты, заводы, комбинаты, МТС. Начинал до войны рабочим-бетонщиком и десятником на Дальнем Востоке. Закончил трудовой путь руководителем республиканского объединения Росдорстрой. География его трудов обширна: Дальний Восток, Ахтуба, Гусь-Хрустальный, Кустанай, Кострома, юг России.
Он приобщал меня к корням в сущности при помощи толстого коричневого старинного альбома фотографий (и сейчас этот альбом у меня дома). Просмотр этого альбома производился со мной не часто. Но этот периодически повторяющийся просмотр был для меня чем-то вроде ритуального праздника. Начинали с фронтовых и других фотографий отца, потом обращались к фото его папы — художника Зюся Беня (1886, Чернобыль — 1919, Киев; в виде исключения до революции ему было разрешено закончить Петербургскую академию художеств), умершего от брюшного тифа, когда отцу было три года. Потом смотрели фотографии его мамы Сары-Нехамы, урожденной Тверской (1888, Чернобыль — 1942, Магнитогорск) и ее многочисленных родственников. Папа показывал мне их записи и письма на иврите (мне он говорил — «на древнееврейском»). С щемящей грустью он вспоминал, как его отец ходил с ним, малышом, в лавку за ирисками, и мама называла его Мейшеле-бомчик (Мишуля-медвежонок). Второй муж Сары — инженер Израиль Воллис знал еврейскую традицию и был знаком с русской культурой серебряного века, о чем говорят его записи. Тетрадку с этими записями я передал своей двоюродной сестре — его родной внучке, теперь живущей в Нью-Йорке. «Дядю Воллиса» мой папа любил и уважал.
Особенное впечатление возникало от фотографии раввина синагоги Бродского в Чернобыле и Большой синагоги в Белой Церкви — Моше-Бера Тверского — родного деда отца, снятого в облачении с открытой Книгой в руках. Папина мама до конца жизни хранила среди своих документов вырезку с изображением белоцерковской Большой синагоги (эта иллюстрация находится у меня до сих пор). Моше Тверский ушел из жизни, если не изменяет память, незадолго до рождения моего папы. Отец, конечно, знал о том, что он — потомок главного древа чернобыльских цадиков Тверских. Но внимание на том не заострял: боялся за меня, а причины тому были: Моше Тверский — старший сын р. Баруха-Ашера Тверского (ск. 1905), внук р. Аарона Тверского (1787-1872), правнук р. Мордехая Тверского (1770-1837), праправнук р. Менахема-Нахума Бен Цви (1730-1797), женатого на ребецин Саре — внучке р. Ицхака Шапиро — рава Ковно и Люблина, род которого восходил к Раббанам Гамлиелям… К тому же Менахем-Нахум был сподвижником р. Бал Шем Това. Примерно год назад главный редактор газеты «Еврейские новости» Николай Пропирный рассказал мне, что в Интернет-поисковиках — море сведений о чернобыльских цадиках Тверских. С тех пор я пытаюсь обобщить информацию о них.
По преданиям, чернобыльские раввины Тверские отличались ярко выраженной широтой, открытостью натуры и горячей отзывчивостью. Мой папа сполна унаследовал эти качества.
Каким-то неведомым образом случилось так, что моим родственникам «повезло» не оказаться на лесоповалах, в лагерях и ссылках. Четыре двоюродных сестры бабушки Берты были расстреляны по обвинению в шпионаже в пользу Японии: одну из них — Дору — угораздило полюбить сотрудника японского посольства. Был расстрелян Соломон — сын тети Мани, родной сестры дедушки Марка, а один из его родных братьев — Яков Шицгал, переводчик ГПУ, в конце 1920-х годов из-за увиденного и услышанного сошел с ума и был направлен на Канатчикову дачу, где скоропостижно умер. Семья родного дяди моего отца — Сендера Тверского в полном составе была уничтожена немцами в Бабьем Яру. Только мамин родственник Яков Горелик много лет «отдыхал» на нарах в сталинских лагерях. И даже свою трудовую биографию мой отец начал именно на Дальнем Востоке в шестнадцать лет, потому что срочно уехал подальше из Москвы от надвигающегося ареста.
Двадцатый век катком проехал по нашей огромной «мишпухе»: многих нет на свете, другие из СССР в разные годы уехали в США, а кое-кто — в Израиль.
В России осталось буквально несколько человек. Между прочим, в Германию никто из наших не переселился.
Уже после ухода из жизни моей мамы я нашел в многочисленных папках с отцовскими документами и записями возмущенные письма начальника Казахстанского Главзападстроя М.З. Беня секретарю ЦК КП Казахстана Брежневу и в газету «Казахстанская правда» по поводу фельетона в этой газете «Щедрый Бень» (10 июля 1955), сводившегося к тому, что Бень вошел во вредительский сговор с руководителем подчиненного ему Демьяновскстроя А.Д. Каганом и к тому же растрачивает средства на незаслуженное премирование Кагана. Отец писал: «Фельетон имел определенный резонанс в районах освоения целинных и залежных земель. Среди отсталых элементов фельетон был использован для разжигания национальных предрассудков и недоверия к некоторым руководителям».
Дед, мамин папа — Марк Шицгал — был единственным идейным коммунистом в нашем доме. При этом рассказывал, что в детстве и юности его называли Моткой, помнил несколько молитв на иврите, почему-то иногда читал мне кадиш, который называл «кадышем». Когда его, совсем старенького и тяжелобольного, кто-то спросил в булочной — «что вы, евреи, все французские булки покупаете, а русским хлебом брезгуете?» — дедушка угрожающе пошел на обидчика с палкой наперевес. Французскими булками тогда в обиходе называли маленькие мягкие батоны.
Мамина мама, бабушка Берта, человек очень тонкий, ее сестры и брат в детстве похоронили свою маму — красавицу Тайбу (урожденную Казовскую). Ее детям всю оставшуюся жизнь было присуще огромной силы беспокойство за близких. Можно сказать, характерная еврейская тревога за родных, которая, возникнув, передается из поколения в поколение.
Именно мама и папа, мамины родители — Марк Шицгал (1897, Слоним — 1980, Москва) и Берта (урожденная Пинхасик, 1897, Жлобин — 1976, Москва), еще помнившие идиш, именно они приоткрыли мой еврейский путь, а по сути, стали истоком дороги в Эрец, по которой я иду здесь в России без малого пять десятилетий.
Особенно тесно с нашим домом были связаны папины младшие родные братья — Изя (на фронте он лишился одного легкого) и осиротевший в двенадцать лет Додик; бессемейные родные сестры бабушки Берты — Циля и Шифра, их родной брат Лев — солдат-окопник, кавалер ордена Славы. Еще отец крепко дружил со своей двоюродной сестрой — хлебосольной и мудрой Сашей Буфф (урожденной Тверской). У него были особенные отношения с соседом по даче, экономистом и полиглотом, сосланным в Сибирь после войны, Марком Юльевичем Каганом и с соседом по двору на Тихвинке Наумом Михайловичем Соломоном, который прошел две мировых войны и остался без ноги. Оба они были старше отца и весьма сведущи в сущностных еврейских вопросах. Часами отец вел с ними уединенные разговоры, иногда и того, и другого называл «рэб-ид». C нами всегда жила с двадцатых годов замечательная русская няня — тетя Паша, крестьянка, родом из Юрьева Польского. Все они давно лежат на погостах Москвы, Воронежа, Владимира. Верная и сердечная подруга мамы, детский врач Мара Кочман завершила свою жизнь в США.
Когда-то, в студенческие годы, в конце 1970-х, мой еврейский путь подвергся опасности. Полусумасшедший преподаватель, который читал на филфаке вместо введения в советскую литературу винегрет из православного закона божьего с эстетикой серебряного века, взялся поучать меня: «Вы, еврей, избранная овечка… Только не спешите читать Ветхий завет. Читайте Новый. Если начнете с сотворения мира, это вам навредит». До того я еще даже не открывал в силу известных в стране советской обстоятельств ни Тору, ни Танах. Зато начитался философа Владимира Соловьева и принял его за свою веру. Владимир Соловьев, конечно, был выдающимся мыслителем, к тому же юдофилом. Словом, лучшее духовное пособие для нееврееев, но не самое лучшее — для евреев. С помощью Всевышнего и ошарашенных моими «благоглупостями» родителей я довольно быстро вырвался из того дурмана. А сколько евреев на Руси советской так и затопили им свои дороги, потеряв себя. С одним из них мне случилось вместе работать. Он, бедный, с пеной у рта доказывал, что нельзя подписывать тексты еврейскими фамилиями, а за окном уже вовсю шумела перестройка.
Как-то андроповской осенью 1983 года я попал на работу в архив Московской области. Устроился с трудом, с пятой графой в паспорте тогда на гуманитарную работу почти не брали. Сверху как раз спустили ЦУ — рассматривать все анонимные письма. Проработал около двух месяцев и схлопотал анонимку, доносившую, что я участвую в вывозе «уникальных» областных документов за кордон. Тотальную проверку проводило само руководство Архивного управления Московской области. Естественно, ничего не обнаружили. Но высокая начальница все равно потребовала от меня уйти по собственному желанию: мало того, что еврей, еще и анонимки на него пишут, а правду-неправду — дело десятое.
После этого мне дважды подряд очень повезло. Когда четыре года я работал в отделе публикации Центрального государственного архива литературы и искусства (ЦГАЛИ), а потом пять с половиной лет вел отдел литературы и философии в журнале «Наше наследие». Ни директор ЦГАЛИ Наталья Борисовна Волкова (жена выдающегося издателя и коллекционера И. С. Зильберштейна), ни главный редактор «Нашего наследия» Владимир Петрович Енишерлов, потомок известного русского дворянского рода Бекетовых, юдофобией вовсе не страдали.
Одно из знаковых воспоминаний о работе главным редактором фирмы ИНТРД (1997— 2001): владелец этого издательства Михаил Наумович Раев регулярно делился со мной впечатлениями от своего прочтения Торы.

Израиль — один

В конце 1980-х возникла тоска по Израилю. Тогда я вел в журнале «Наше наследие» отдел литературы и философии. Я любил Израиль, но почему-то полагал, что на волне возвращения имен, возникновения свободы слова и совести в России, в Израиле может быть чрезвычайно востребована русская культура. Командировка в Израиль в марте 1991 года совпала с окончанием операции США в Ираке и ракетных обстрелов израильских территорий. Как ни странно, я был тогда удивлен тем, что Израиль — страна именно еврейской культуры и через нее возникает здесь интерес к культуре российской.
Еще тринадцать лет понадобилось мне, чтобы возникла внутренняя потребность в Израиле. И вот я четыре года подряд регулярно летаю в Эрец…
В Израиле живут любимые друзья — Вадик Аршавский и Саша Позин. Когда-то в Москве восемнадцатилетним Вадик рассказал мне о том, что он ходит в синагогу и что это перевернуло его жизнь. Он посещал синагогу в те годы, когда там на три прихожанина приходилось пять наблюдателей из органов. А по словам Саши Позина, Израиль — неизбежная судьба миллионов евреев.
В Израиле появились новые знакомые. И среди них — один из наиболее самобытных современных поэтов — мой друг Евгений Минин, после телефонного разговора с которым я, наконец, решился написать еврейскую автобиографию.
Почти в каждый приезд в Израиль происходит что-то для меня существенное. В 1991 году в Рамоте Далете мой старинный знакомый Арье (Аркаша) Кацев учил меня возложению тфилин. Арье стал хасидом еще в те глухие брежневские годы, когда это было сопряжено с реальной опасностью лишения не только свободы, но и жизни. Кое-кто из сегодняшних благополучных функционеров московского хаббада ходил тогда в числе комсомольских активистов.
В последний приезд (январь 2008) я встретился в Хайфе с семьей Кременецких. Борис Кременецкий совместно с Яковом Беркуном составили генеалогическое древо чернобыльских цадиков Тверских — моих предков по отцу и предков его жены Раисы. От Кременецких я узнал координаты Менахема Нохема Тверского — раввина в Бней-Браке, пообщался по телефону с Иехиелем Тверским, с которым мы доподлинно установили, что он мой четвероюродный дядя.
Я весьма далек от идиллических представлений о современном государстве Израиль. Как-то раз бывший питерский, а теперь израильский байкер, с которым мы разговорились в хайфской «шварме», сетуя на свои нынешние проблемы, сказал: «Все-таки Израиль — один. Другого нет».
И теперь мои дети — Миша и Майя — любят Израиль. А мне кажется, что там, в старом Ерушалаиме, меня всегда ждут мама и папа. Мои Таюля и Мейшеле, как, бывало, они называли друг друга.