Наш собственный религиозный опыт измерялся месяцами, учились мы бессистемно и бестолково, пытаясь ухватить по крупицам то, что при нормальном стечении жизненных обстоятельств вбирают много лет, начиная с детского садика. Отсутствие учителей, книжек и систематического подхода мы добирали энтузиазмом и фантазией, домысливая недостающие частички мозаики. Поэтому у каждого складывалось собственное представление о Торе и ее законах.

От неизбежных в такой ситуации конфликтов спасало чувство юмора. Шутили много и по любому поводу, иногда веселье достигало такого накала, что реб Зуся хлопал своей огромной ладонью по столу и остерегающе провозглашал:

— Здесь суббота и синагога!

Одной из постоянных тем, неизменно вызывающих спор между Элиэзером и Михаэлем, было определение, кто такой хасид**. После первой или второй субботы высокие договаривающиеся стороны представили свои соображения реб Зусе и потребовали вынести вердикт, кто из них прав. Реб Зуся долго молчал, улыбаясь в усы, пока спорщикам стало понятно, что ни один из них не получит одобрения. Наконец, он сказал:

— Ребе Рашаб назвал хасида фонарщиком***.

— Почему фонарщиком? — тут же подскочил со своего места пламенный хабадник Михаэль.

— Хасид, подобно фонарщику, идет по улице с факелом и зажигает, словно фонари, огонь любви ко Всевышнему во всех еврейских душах****.

— А если фонарь находится в пустыне? — хитро прищурился «миснагид» Элиэзер.

— Тогда нужно пойти в пустыню и зажечь его, — ответил реб Зуся. — И пусть пустыне станет стыдно перед горящим фонарем.

— А если фонарь находится в море? — продолжил расспросы Элиэзер.

— Нужно раздеться, прыгнуть в воду, доплыть до фонаря и зажечь фитиль.

— И этот одинокий пловец с факелом в зубах называется хасидом?

Реб Зуся надолго задумался, а потом произнес:

— Да, это хасид.

— Но реб Зуся, — воскликнул Элиэзер, — в Вильнюсе нет моря, да и фонарей, которые нужно зажигать, я тоже не вижу!?

— Это потому, — лукаво улыбаясь, ответил реб Зуся, — что ты не фонарщик.

— А как можно стать фонарщиком? — вклинился, наконец, в разговор Михаэль.

— Прежде всего, нужно зажечь свой факел, то есть удалить зло из своей души. Начни исправлять самого себя, и тогда, — тут реб Зуся посмотрел на Элиэзера, — сможешь увидеть фонарь, который необходимо зажечь в другом еврее. И вот еще что, — тут реб Зуся снова замолк на несколько минут. Мы терпеливо ждали, пока он снова заговорит.

— Хасид не должен никому завидовать. Все, что тебе положено, Всевышний отмеряет щедрой рукой. А если покажется тебе, будто чего-то в жизни не достает, знай, что именно тут и пролегает линия борьбы с дурным побуждением. Но я, — реб Зуся тяжело вздохнул, — я завидую, завидую тяжело и болезненно, тем евреям, которые уезжают в Эрец-Исраэль. Как бы мне хотелось оказаться на Святой Земле!

Мы, словно по команде, тоже вздохнули. За толстыми стенами старой синагоги бушевало андроповское лихолетье. Наряды дружинников проверяли документы у зрителей дневных сеансов в кинотеатрах и строчили доносы по месту работы. Сильная рука, которую так ждали в народе, начинала все сильнее закручивать гайки. Ждали не либерализации, а возвращения сталинской дисциплины, и новой охоты за космополитами и низкопоклонниками. Выезд в Израиль был перекрыт плотно, и, казалось, надолго, если не навсегда.

Кто мог предположить, что казавшийся незыблемым «тысячелетний советский рейх» через три года затрещит по всем швам, а через пять рухнет, рассыпавшись в глиняную пыль? Кто мог представить, что спустя шесть лет мы будем летними вечерами сидеть с реб Зусей на скамеечке перед его домиком в Кфар-Хабаде, и, наблюдая за бесконечной вереницей фонарей, освещающих дорогу на Тель-Авив, уже с теплотой и любовью вспоминать казавшиеся нам беспросветными дни?..