Куда уходит детство

 Лев БЕРДНИКОВ, США
 2 февраля 2017
 1144

Рашель Мироновна Хин (1863–1928) пользовалась в своё время завидной популярностью. Ученица Ивана Тургенева, публиковавшаяся в ведущих отечественных изданиях и ставившая пьесы в Малом театре, она снискала в дореволюционной России славу самой известной русско-еврейской писательницы. Однако после Октябрьского переворота её оригинальные художественные произведения в печати уже не появлялись…

Диктатуру пролетариата она не приняла и в советскую культуру не вписалась, хотя и числилась во Всероссийском союзе писателей и состояла по традиции членом Общества любителей российской словесности при Московском университете.
Она решает эмигрировать из Совдепии и в июне 1921 года подает заявление в президиум ВЦИК с просьбой разрешить ей выезд за кордон, мотивируя это плохим состоянием здоровья. В августе 1921 года получает мандат за подписью наркома просвещения Анатолия Луначарского на поездку в Германию «для изучения новейшей детской литературы и детского искусства и лечения». Отчего же главный коммунистический культуртрегер сделал Рашель Мироновну своим литературным эмиссаром?
По-видимому, хотя перу Хин на детскую тему принадлежали только два произведения, они получили широкий резонанс и воспринимались как явление в отечественной литературе рубежа веков. Писательница воспринималась многими как мастер детской художественной прозы.
Прежде всего это относится к самому, пожалуй, известному ее тексту «Макарка (Из жизни незаметных людей). Эскиз» («Восход», 1889, № 4), переизданному впоследствии пять раз (в том числе дважды в многотиражном издательстве «Посредник»). Речь идет здесь о духовном подвижничестве мальчика-подростка, вопреки издевательствам и унижениям ставшего для взрослых высоким нравственным примером.
В центре внимания — семейство Абрама Марковича Кабалкина, обосновавшегося в Москве в районе Марьиной Рощи. Он один из тех мелких еврейских торговцев, который «бегает, хлопочет, суетится, создает дела и умирает нищим». Хитрый, пронырливый, вкрадчивый, Кабалкин умеет угадывать слабину нужных людей и, в душе презирая их, бьет на эти слабые стороны. Дома он безграничный самодур и тиран, вымещает на домашних те унижения и разочарования, которые ему приходится выносить на рынке житейской суеты. Абрам Маркович мнит, что дети должны прославить его имя, и нещадно лупцует их за неуспехи в учебе.
Особенно достается старшему сыну, гимназисту Макарке, которому невежественный родитель наказал: «Умри, но стань доктором!» И Макарка, мечтательный, робкий, тихий, музыкальный (мечтал о консерватории), не имевший способностей к наукам, до трех часов трепетал в гимназии, а после трех часов трепетал дома. Учиться ему невмоготу, особенно ненавистен греческий язык, да и толстый учитель-немец взял за правило при всем классе изгаляться над школяром-евреем: «Господин Мордко-Хаим Шмуль, отшего вы молшить, как отравленний крыса? Ушитель с вами разговаривайт, а ви молшит? Или ви приехал вчера из Бердичев и не умейт говорит по-русску?»
Макарка не сдержался и ответил обидчику: «Лучше вас умею». И за сию дерзость, грозившую отчислением из гимназии, отрок был снова бит отцом, да еще и извинился перед учителем.
Единственной отдушиной стала для Макарки семья Блюмов, еврейских аристократов, к коим старшие Кабалкины относились с подобострастием, хотя за глаза бранили за гордость и высокомерие. В их поместительном доме были служанки, гувернантки; домочадцы обменивались репликами на французском языке. Когда Макарка оставался у них ночевать, он жадно внимал витийствам своего ровесника Давида Блюма о служении своему несчастному народу и боялся открыть рот.
Но случилось нечто непоправимое: пасмурным осенним днем Макарка оказался не допущен к дальнейшему обучению в гимназии и был за это особенно жестоко избит отцом. Мир перевернулся и представлялся теперь неумолимым врагом, который создан на его, Макарки, погибель. «Все кончено, все кончено, — шептал он. — После этого нельзя жить». И он решает простудиться и умереть, чтобы отомстить отцу своей смертью. Он находит в сарае кадку с ледяной водой, опускает туда ноги и моментально засыпает. И видит Макарка сон: он стоит на сцене большого ярко освещенного зала с белыми колоннами и дивно поет песню-молитву. Это песнь о вечной любви, о мире, где нет ни богатых, ни бедных. И ее слушает отец, и в его сердце зияет рана, из нее сочится кровь. Это кровь за потерянных детей. И Макарка запел для него одного. Отец поднял на Макарку просиявшие глаза, он узнал его, бросился к нему с восторженным криком.
И в самом деле, когда Макарку нашли в безнадежном состоянии и жизнь его измерялась днями, отец проявил к нему трогательную нежность. Американский литературовед Бетиа Вальдман отмечает: «Борьба за выживание в торговле, постоянные унижения и разочарования сделали отца Макарки жестоким самодуром. Только когда случилось несчастье, тональность меняется, и в нем проявились глубоко скрытые добрые чувства». На смертном одре Макарка, оправдывая отца, говорит Давиду Блюму: «Нужно его пожалеть, а не унижать презрением. Ему хотелось, чтобы мне жилось полегче, чтобы я не гнул с утра до ночи спину, как он, чтобы какой-нибудь купчина не говорил мне, как ему: «Вы, жиды, с отца родного готовы рубашку снять». И Давид, поняв, какая прекрасная душа у его друга, пожалел, что так мало интересовался Макаркой, «никогда пальцем не пошевельнул для облегчения его суровой доли и любил в нем лишь терпеливого благодарного слушателя, восторженного поклонника своей особы». «Праведник ты, Макарка, мученик!» — говорит он ему.
Так юный Макарка, этот незаметный человек, преображается в праведника.
«Вы серьезный художник. Я плакал, читая Вашего “Макарку”», — сказал Хин знаменитый скрипач-виртуоз Леопольд Ауэр. В этом же духе отозвался о произведении Иван Блиох, ученый с мировым именем, автор фундаментальных экономико-статистических трудов о губерниях «черты оседлости». И критики отмечали, что Хин со знанием дела, с искоркой изобразила душевный мир ребенка, забитого дурными условиями домашней жизни... От этих писаний веет чем-то теплым, искренним, молодым, чувствуется, что автор рассказывает пережитое и передуманное («Будущность», 1903, № 5).
Еще одно произведение Хин, героем которого выступает еврейский мальчик, помладше Макарки, — это рассказ «Феномен» («Мир Божий», 1903, № 1). Мадам Пинкус, «похожая на испуганную птицу», привозит из Кишинева в Москву своего сына, малолетнего Яшу, обладающего феноменальными вокальными способностями («Б-г дает еврейским детям ум и талант назло их врагам», — говорит она). Понятно, что вида на жительство у матери и сына нет, и в любую минуту квартальный может выслать их из города.
Еврейская мама просится на прием к учительнице музыки Александре Петровне Неволиной, женщине истово преданной искусству, и та видит, что перед ней чудо-ребенок: «на тоненьких ножках, тщедушный, бледный, с длинной, как у аиста, шеей, с большой курчавой головой и огромными, недетскими черными глазами». Пение Яши — «живой инструмент, волшебная флейта» — вызывает у нее восторг и неукротимое желание пестовать его недюжинный талант.
Неволиной приходит на ум, что его дар необычен, и она проводит параллель с Николаем Рубинштейном, чьи бюсты «безраздельно царят» в ее доме. И мать Яши надеется, что ее сын «может быть, будет второй Рубинштейн». Александра Петровна, пользуясь своими обширными связями и знакомствами, организует концерты мальчика-феномена, и тот имеет оглушительный успех. Но когда заходит речь о возможности для семьи Яши остаться в Первопрестольной, охотников помочь не находится, что вызывает у Неволиной «чувство жалости и безотчетного стыда».
Хин мастерски рисует это воинствующее равнодушие столичного бомонда. Вот генеральша Стоцкая отговаривается: «А что от евреев покою нет — всегда скажу. Противный народ». – «Не противный, а несчастный», — тихо возразила Александра Петровна. – «Это почти всегда одно и то же. Терпеть не могу вечно несчастных людей. Порядочный человек молчит о своих несчастьях, а евреи кричат на весь мир, что их обижают. Отвратительная манера». Неволина пытается обратиться к влиятельному барону Лизерсу, а ей говорят, что тот на самом деле Лейзер: «Разве можно ему заикнуться о еврее! Он примет это за намек... А мы вовсе не желаем с ним ссориться».
Наконец, когда мадам Пинкус, конечно же по рекомендации, попадает в дом (точнее, дворец) своих соплеменников — банкиров Якобсонов (или, как они себя называют, Якобсены, «чтобы смахивало на Ибсена»), хозяйка откровенно над ней измывается, ибо не любит, чтобы «им кололи глаза нищими жидами». Даже дочь банкирши возмутилась поведением матери: «Чего ради вы издевались битый час над этой несчастной женщиной? Только потому, что она еврейка? Никогда бы вы так не общались с русской, никогда, не посмели бы». Да и старый сановник Горбовский, несмотря на свой показной либерализм, отказывается помочь «целой семье каких-то проходимцев» остаться в столице.
«Одеревенели сердца у людей, ни талантов, ни души, ничего не нужно», — сетует Неволина. Очень точно выразила ситуацию в разговоре с матерью Яши Дуняша, служанка Александры Петровны: «Стало быть, ваше такое назначение... нет вам ходу. Ну и покорись». И мадам Пинкус повезла своего Яшу назад в Кишинев. Критик Григорий Адмони-Красный под впечатлением «Феномена» Хин писал: «Тема, затронутая ею, несомненно, интересна, но она до того полна различных моментов, что в небольшом рассказе очень трудно охватить их всех. Г-же Хин под силу и большой роман; жизнь же, затронутая ею, настолько интересна, что доставила бы богатый материал именно для романа или обширной повести».
Примечательно, что именно в год опубликования рассказа в журнале «Мир Божий» (1903) при полном попустительстве властей и духовенства случится страшный Кишиневский погром. Причем рассказ был опубликован за три месяца до этого ужасного события. Вот что писала Рашель Хин в своем дневнике от 19 апреля 1903 года: «В Кишиневе произошел чудовищный погром. В течение трех суток — на Пасху — грабили и убивали евреев. По официальным сообщениям, людей выкидывали из верхних этажей на мостовую, насиловали женщин, «наносили удары, как по каменным стенам». По частным письмам: детей, выкламши глаза, бросали в отхожие места. Полиция бездействовала. Несмотря на то что о погроме в городе говорили, еще Постом ждали его, несмотря на то что видные представители еврейского общества обращались к губернатору с просьбой принять меры для предупреждения бесчинств, губернатор решительно ничего не предпринял. Газета «Бессарабец» каждый день разжигала и науськивала чернь на евреев. Во время погрома христиане, «интеллигенты» в праздничных нарядах расхаживали и разъезжали по городу и смотрели, как бьют жидов. Никто не заступился. Всем было все равно. По газетам убитых — 45 человек, по частным (письмам) — больше трехсот... Какой срам!» Вот что ждало Яшу и его беспокойную маму (вернее, их реальных прототипов) на родине. Уцелели ли они в этой человеческой бойне?..
Но вернемся к Рашели Хин и ее творческой судьбе. Согласно сведениям Фонда русского заграничного архива в Праге, она умерла в Германии. На самом же деле в Cоветскую Россию она все-таки вернулась и до самой своей кончины в 1928 году жительствовала в Москве по адресу: Староконюшенный пер., д. 25. Хин была удостоена краткой биографической статьи в словаре современных писателей 1928 года, но новых произведений на детскую тему она так и не написала. Да и трудно себе вообразить, чтобы автор «Макарки» и «Феномена» могла вдохновиться скроенными по коммунистическому лекалу мальчишами-кибальчишами и неистовыми ревнителями нового мира с их лютой классовой ненавистью. Так талантливая, в прошлом знаменитая писательница не смогла при большевиках реализовать хотя бы одну грань своего литературного дарования.
Лев БЕРДНИКОВ, США



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!