"МАЛАХОВСКИЙ СЛЕД" В СУДЬБЕ МАЯКОВСКОГО

 Наталья Четверикова
 24 июля 2007
 4285
Девяносто лет назад в Малаховке случилась прелюдия роковой встречи — поэт, исповедующий любовь ради любви, увидел "современную мадам Рекамье", перед которой не мог устоять ни один мужчина. Лето 1915 года проводила на даче одна из самых магических женщин ушедшего века — Лиля Брик, которую считали разрушительницей моральных устоев и обвиняли в гибели Маяковского
Девяносто лет назад в Малаховке случилась прелюдия роковой встречи — поэт, исповедующий любовь ради любви, увидел "современную мадам Рекамье", перед которой не мог устоять ни один мужчина. Лето 1915 года проводила на даче одна из самых магических женщин ушедшего века — Лиля Брик, которую считали разрушительницей моральных устоев и обвиняли в гибели Маяковского. Еще гимназисткой Лиля ощущала свою безграничную власть над сердцами, власть, которая лишала рассудка, казалось бы, трезвых, имеющих жизненный опыт людей. "Жаркие" глаза, волосы с медным отливом, как у библейской Суламифи, и манящая улыбка вызывали благосклонный взгляд самого Федора Шаляпина, внезапный интерес "святого старца" Григория Распутина, а то и страстную влюбленность даже родного дяди! Возможность выдать замуж "беспутную" дочь за дипломированного юриста Осипа Брика позволила родителям Лили обрести наконец душевный покой и восстановить репутацию в глазах своего окружения. Будущая муза Маяковского была первенцем в московской еврейской интеллигентной семье, дочерью Урия Кагана, юриста, защитника прав национальных меньшинств и книгочея, коллекционера-антиквара, члена литературно-художественного кружка. Матерью Лили была рижанка Елена Берман, музыкант, прекрасно образованная и целиком посвятившая себя семье. Но об обретении желанного душевного покоя семье Каганов приходилось только мечтать — ведь тем временем подрастала младшая дочь Эльза. Осенью 1913 года, когда ей исполнилось 17 лет, Эльза впервые увидела Маяковского у своей подруги — необычайно большого, в черной бархатной блузе, размашисто ходившего взад и вперед. И неожиданно на ее девичью руку легла его властная рука... Тайные встречи стали явными: Маяковский приходил к Эльзе едва ли не каждый день. Семья отдыхала на даче, здесь-то мать и сообщила Лиле, что у ее сестры появился докучливый ухажер, "какой-то там Маяковский". Ему дали от ворот поворот, но поэт-футурист был не из тех, кто отступается. Узнать дачный адрес труда не составляло. Респектабельное семейство становилось участником событий, которые, как вихрь, втянули в себя и закружили людские судьбы. Произошло явление, перевернувшее жизнь семейства Брик. Маяковский бродил по пустой малаховской улице в ожидании юной Эльзы и в темноте, на скамейке возле дачи впервые увидел Лилю. Но воспринял ее как "гувернершу" младшей сестры, мешающую их встречам. Он пока не узнал в ней той, с которой начнется новая любовная страсть, воспетая им в поэме "Флейта-позвоночник". Вскоре они вновь увиделись на петербургской квартире Каганов, где Маяковский читал стихи. Поэт жаловался, негодовал, издевался, требовал, впадал в истерику, делал паузы между частями и... Лиля онемела от неожиданности и восторга, потеряла дар речи. А Маяковский записал в автобиографии "Я сам": "Радостнейшая дата. Июнь 1915-го года. Знакомство с Л.Ю. и О.М. Бриками". Первые издания "Флейты" того же года выходили с посвящением: "Тебе, Лиля". На весь мир поэт признается, что встретил ту единственную, без которой не мыслит себя самого. События, перевернувшие всю его жизнь, свершились... В 1967 году, живя на даче в Переделкине, Лиля Юрьевна Брик вспоминала: "Я влюбилась в Володю сразу, можно сказать, моментально, как только он начал читать у нас свою поэму. Полюбила его сразу и навсегда. И он меня тоже, но у него и любовь, и вообще, что бы он ни делал, было мощным, огромным, шумным. И чувства были огромными. Иначе он не умел. Любовь к нему я пронесла через всю жизнь..." Маяковского называли певцом неразделенной любви, любви-шторма, любви — Б-жьей кары. Романтические отношения поэта с обожаемой им Либри, убежденной в своем всемогуществе, были угаром, туманившим разум, но все-таки стали трагической историей любви с "черствой булкой вчерашней ласки".
Любит — не любит, я руки ломаю, и пальцы разбрасываю, разломавши. Так рвутся года, и пускают по маю венчики встречных ромашек...
"Рвались года", поэт переживал роман за романом и вышучивал свой донжуанский опыт. Его душа искала чистоты и духовной близости, а на плечи вешались "женщины, любящие мое мясо". С уст поэта срывается тоска: "Я искал ее, невиданную душу, чтобы в раны-губы положить ее целящие цветы". Политическая и общественная жизнь страны была драматичной, Маяковский ощущал вокруг себя травлю. Гигант в поэзии и любви, он был экстремалом в игре со смертью: три раза крутил барабан "русской рулетки" и стрелял в себя, и все три раза была осечка! А во МХАТе в то время играла молодая Вероника Полонская, жена актера Михаила Яншина. Она была польских кровей, с загадочной родословной. У Полонских вообще сложная биография — сталинский период советской власти был для семьи трагичным. Их корни идут от польской знати. В 1863 году случилось восстание в Польше, которое было жестоко подавлено. Многие участники, в том числе Полонские, были лишены дворянства и в кандалах этапированы в Сибирь. Позднее объявили помилование, но кто-то уже обосновался в Сибири. В прошлом веке там родились двое братьев Полонских — Витольд и Игнатий. Судьбы братьев сложились по-разному. Витольд имел склонность к актерству, оставил Иркутск и уехал сначала в Петербург, а затем перебрался в Москву. Он, красавец, актер немого кино, играл роли героев-любовников и был партнером Веры Холодной. Витольд был дважды женат на актрисах — Вере Пашенной, впоследствии народной артистке СССР, и Ольге Гладковой, которая служила в Малом театре и родила дочь Веронику. Норик — так звали домашние Веронику Полонскую. Норкище — назвал Маяковский эту романтичную и нежную пани с холодноватой красотой, которая стала его последней любовью. "Я никогда не прощу Володе то, как он смотрел на вас!" — выговаривала Полонской уже состарившаяся Лиля Брик. Литературный бомонд знал об этом романе и даже то, чего не было. А были испепеляющая страсть и ребенок, убитый во чреве. Связь поэта и актрисы становилась мучительной, разрушительной для обоих. Но для Маяковского это был не только очередной крах любви. В зеркале он с тоской рассматривал свое отображение — глубокие складки, идущие от губ к подбородку, жесткая межбровная морщина и пристальный, всевидящий взгляд человека, осознавшего перерождение людей и идей, понимающего приближение трагического финала. А на дворе стоял апрель 1930 года... 12 апреля Маяковский ходил по комнате, как затравленный зверь, а потом сел и написал прощальное письмо, в котором были странные слова: "Если любит — то разговор приятен. Если нет — чем скорей, тем лучше..." В этот и следующий день, общаясь со знакомыми, он с пугающей иронией называл себя "покойником" и все ждал, ждал свое Норкище. И она пришла 14 апреля сказать ему, что уходит. Произошел грозовой разряд последнего объяснения. Маяковский плакал, стоя перед ней на коленях: "Ну что ж, девочка, иди, раз решила!" Она развернулась, вышла в прихожую, но вдруг услышала выстрел и закричала... Этот трагический миг, оборвавший жизнь Маяковского, Полонская описывает в воспоминаниях. Она опубликовала свою версию любви к поэту и его смерти: "Я не преувеличиваю своего значения в жизни Маяковского. Скорее всего, я та самая соломинка, за которую он хотел ухватиться в последний момент..."


Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!