Неизвестный Райкин

 Элла Митина, Россия
 24 июля 2007
 6916
В этом году исполнилось 95 лет со дня рождения великого артиста Аркадия Исааковича Райкина. Думаю, не требует доказательств утверждение, что сегодня нет ему на эстраде равных и трудно предугадать, появится ли вообще когда-нибудь.
Именно поэтому каждое слово правды, сказанное об Аркадии Исааковиче, так важно и нужно, особенно, если оно сказано близкими. Екатерина Аркадьевна Райкина, дочь Аркадия Исааковича, известная актриса театра и кино, любезно согласилась встретиться со мной. «Знаете, — сказала она, — я никогда не отказываюсь от предложений рассказать об отце, потому что думаю, чем больше будет написано, тем дольше сохранится память о нем. Многие ведь вещи уходят, о некоторых знаем только мы, его дети — я и мой брат Константин Райкин. Я попросила Екатерину Аркадьевну поделиться воспоминаниями об атмосфере в семье, об отношениях между отцом и матерью, которая много лет играла в его театре, о фактах их жизни, которые, может быть, не очень известны широкой публике….. О детстве Мною практически не занимались, потому что родители почти всегда были на гастролях, а я оставалась с бабушкой, папиной мамой. У нас была большая коммуналка на Греческом проспекте. Наших — две комнаты, а всего там было то ли 12 комнат и 6 семей, то ли 12 семей и 24 комнаты — теперь уже точно не помню. Это была не квартира, а целое государство. Громадные барские хоромы, громадный круглый холл при входе, 4 колонны. По коридорам, словно по улицам, ездили дети на велосипедах. Училась я довольно хорошо и к тому же ходила во все кружки, которые были только возможны: коньки, лыжи, плаванье, драмкружок — все было мое! Еще я посещала зоологический кружок — по ночам высиживала какие-то яйца, и это казалось очень важным. И, конечно же, обожала кино. Не пропускала ни один фильм, причем любила ходить одна. В театр нас водили, но только в детский, к Брянцеву. Я очень много читала, причем иногда даже то, что мне еще явно не полагалось, — Золя, Мопассана. Но никого абсолютно не волновал вопрос: «А что это она, собственно, там читает на диване?» Родителей никогда в школу не вызывали. Мало того: я сама себе подписывала дневник. Самое большое счастье было, когда мама с папой приезжали домой. Но они мало интересовались моей жизнью. Помню, даже такой папин разговор по телефону: «Алло? Да, спасибо, приехали. Ну, месяца два побудем. Потом поедем в Москву месяца на полтора, потом, наверное, отдыхать где-нибудь на месяц. Потом опять по стране. Катенька? Да, вот она, сидит, ну, конечно, уже большая. В каком классе? — Тут он закрыл трубку ладонью: «Ты в каком классе?» — «В пятом, папа, в пятом» — Ну, она уже в пятом. Как она учится? — Снова вопрос ко мне: «Как ты учишься?» — «На пятерки и четверки» — И в трубку: «Хорошистка она!» Меня назвали в честь бабушки Екатерины Романовны Бродской, а Котеньку назвали очень смешно. Помню, когда мама была беременная, она все время ходила, перебирала имена и говорила: «Мне хочется назвать его Лаврентий, чтобы был Лавруша, Лаврушка». Папа при упоминании этого имени вздрагивал, мама спохватывалась и восклицала: «Ну, конечно, какой может быть Лаврентий! Он будет Дмитрий, Митюша, Митенька». Они этот вопрос мусолили очень долго, пока дедушка (мамин отец, врач-терапевт по специальности, энциклопедически образованный человек, с большим юмором, обаятельный и добрый), наблюдая за всеми этими мучениями, ни сказал: «Ну, зачем вы так долго думаете, когда все так просто решается: назовите его в честь вашего Б-га — Константина Сергеевича Станиславского». И они назвали его Константином. Было ли мое детство счастливым? Помню, папа спрашивал меня: «А ты помнишь дедушку? Как он тебя любил! У него были огромные руки, он сажал тебя голой попкой себе на ладонь, гладил по спинке и от счастья чуть не плакал. Неужели ты не помнишь этого?» А я говорила: «Мне все перебила война». Эти ужасные годы в Ташкенте, этот голодный кошмар — он затмил все остальные детские воспоминания. Осенью 41-го, когда началась ленинградская блокада, родители переехали в Москву, а все остальные родные оставались в Ленинграде. Их отец вызволил потом, как только блокада была прорвана. Мы остановились в гостинице «Москва». Через три недели мама с папой должны были ехать на фронт с выступлениями, и вопрос о том, куда меня девать, стоял очень остро. Они постоянно обсуждали это. Неожиданно к ним в гостинице подошла какая-то незнакомая женщина. Видимо, она слышала их разговоры (теперь уже трудно сказать, как в точности все было) и участливо сказала, что им, наверное, трудно с таким маленьким ребеночком. Я крутилась тут же. Женщина рассказала, что она из Ташкента и может забрать меня к себе, что мне у нее будет тепло и сытно, потому что у нее хороший дом и фруктовый сад. И мама отдала меня этой абсолютно случайной тетке. А та очень быстро смекнула, что, заполучив ребенка, получит и продуктовые посылки от ее знаменитых родителей, и деньги. Продукты были ей крайне необходимы: в подполе дома скрывались два сына-дезертира, которых нужно было кормить. Год я прожила в доме этой жуткой женщины. Ко мне она относилась, как к скотине, нет, хуже: скотину все-таки кормят и хоть как-то берегут. Из всего того, что присылали родители, — а они посылали и мед, и консервы и крупы, сахар, — мне не доставалось ничего. Я ходила по дорогам и собирала упавшие с грузовиков зерна, копалась в арыках в поисках огрызков. Мои руки и ноги покрылись ужасной экземой. И я хотела кушать, кушать, кушать. Когда через год за мной приехала бабушка с папиным братом и сестрой, которые и сами чудом уцелели в блокаду, они поняли, что еще месяц и меня бы уже не было в живых. Когда я стала взрослой, то мне моя тетя передала разговор с моей мамой. «Ромочка, — спросила она, — скажи, почему ты отдала Катю первой попавшейся мерзавке? В Ташкенте были писатели и композиторы, был МХАТ, был еврейский театр Михоэлса. Можно было попросить любого — почему ты поверила ей?» И мама сказала с пугающей откровенностью: «Дочка у меня могла быть еще, а Аркадия я бы потеряла навсегда». Если бы эту историю мне мама рассказала, когда я была ребенком, я бы, наверное, не смогла ей этого простить, но я была уже взрослой женщиной и видела, что значил отец для мамы. Он действительно был для нее всем. Легенды и мифы Об отце ходило много разговоров, всяких выдуманных глупостей или несоответствующих фактам вещей. Ну, например, самая распространенная легенда была, что он в жизни был мрачным, тяжелым и неулыбчивым человеком. Это неправда. Он был действительно немногословен и молчалив и тем, кто видел его на сцене искрящимся и веселым, казалось, что дома или в компании он просто скучный. Но он слушал, он впитывал. Ничего не проходило мимо его ушей, его глаз и сердца. Все откладывалось, все копилось для сцены. Причем, я уверена, что это все происходило оттого, что он просто берег себя, так как он был очень больной человек. Помню, однажды услышала по телевизору, как кто-то — уж и не помню кто! — рассказывал гнусную сплетню об отце, которая активно распространялась в 60-годы. Причем преподносил ее не как легенду, а как истинную правду! Я имею в виду жуткую историю о том, как Аркадий Исаакович якобы отправлял в Израиль гроб с телом матери и положил туда несметное количество драгоценностей и бриллиантов. Впервые эту небылицу, насколько помню, поведал некий профессиональный лектор на одном из крупных заводов Ленинграда. Помните, были такие «лекторы по распространению»: они приезжали на предприятия и в обеденный перерыв в каком-нибудь огромном зале или прямо в цеху разъясняли рабочим международное положение в стране или рассказывали о небывалых достижениях советских людей. Так вот, этот самый лектор рассказал рабочим эту мерзкую историю. А мораль ее была, видимо такой: «Будьте бдительны! Потому что внешне вам может казаться, что этот знаменитый артист «наш человек», но его изнанка может быть совершенно иной». Была и другая история, причем отец ужасно не любил о ней вспоминать, хотя, думаю, она-то как раз и была на самом деле. Я имею в виду тот самый жуткий выкрик: «Ты жид!» в Киеве в огромном зале то ли на две, то ли три тысячи мест. После чего папа не был в Киеве более 10 лет. Для его театра этот город словно перестал существовать. Они ездили куда угодно, но только не в Киев. А было вот что: на благотворительном концерте в Фонд Мира, за который папа не получал ни копейки, он произносил свой известный монолог: «Ну, скажи, кто я, кто я? Ба-ра-райкин!» — помните? Ну, там велся рассказ насчет самообслуживания. И кто-то сверху выкрикнул: «Жид!» Потом, через много лет папу не раз журналисты спрашивали об этом эпизоде, но он никогда о нем не рассказывал. Думаю, ему было страшно неприятно об этом говорить. Впрочем, нужно честно сказать, что это был, пожалуй, единственный публичный антисемитский выпад в его сторону, хотя письма были. У меня есть целая папка антисемитских писем, которые шли домой, в театр или просто: «Райкину, Москва». Мы не давали ему читать, чтобы не расстраивать. Ну, что там писали? Например: «А почему ты про евреев не рассказываешь, только русских показываешь». Но таких писем, конечно, была капля в море прекрасных, восхищенных, благодарных. Люди жаловались ему как в жилетку: Райкин поймет, он что-нибудь сделает. Приходила масса писем с темами. Люди так и писали: «Вот вам из жизни», или «Вот это было со мной». И Аркадий Исаакович показывал эти письма своим авторам, и они становились сюжетами миниатюр, скетчей, монологов. Возвращение к прошлому Конечно же, папа был русским актером, русскоязычным евреем, который впитал русскую культуру. Потому что еврейскую культуру у него отняли. Когда-то он учился в хедере. Мало того: он помнил иврит. Однажды приехал в Ленинград на гастроли Марсель Марсо. Папа был совершенно влюблен в него. Он пошел к нему на спектакль и зашел за кулисы. Через переводчика они как-то поговорили, и папа пригласил его на свой спектакль. Марсель Марсо пришел, совершенно ошалел от того, что увидел и влюбился в отца. Папа пригласил его к нам на обед. Тот привел весь свой небольшой коллектив. Они сидели за столом и говорили Бог весть на каком языке: то слово на английском, то на французском — и вдруг кто-то из них сказал фразу на иврите (вы, конечно, знаете, что Марсель Марсо еврей?). И тут они зацепились и стали на иврите говорить. Вы представляете? К сожалению, меня при этом не было, это мамин рассказ, потому что я уже была в Москве и в Ленинград приезжала только на гастроли и на каникулы. Вообще к концу жизни папа стал очень интересоваться своими родственниками, своими корнями. Я помню, в конце уже жизни, это был 85 год, когда вдруг папа получил из Америки письмо на английском языке с фотографией прелестного, улыбающегося, обаятельного молодого человека. В письме он сообщил, что его фамилия Райкин, что он был на каком-то конгрессе юристов в Вашингтоне, где был и советский представитель. Как обычно, у всех были на груди таблички с фамилиями. Наш юрист увидел американца с фамилией Райкин, подошел к нему и сказал, что в Советском Союзе живет его однофамилец, а может, и родственник — великий артист и самый знаменитый человек страны. Американец страшно этим заинтересовался, написал отцу письмо, в котором сообщил, что хочет приехать и познакомиться. И знаете, и в самом деле приехал и пришел к нам в гости. Наша знакомая, великолепный синхронист, весь вечер переводила с английского. Оказалось, что мать американца — из Вильнюса, а отец — из Полоцка, Белоруссии, откуда происходят папины предки. Конечно же, он был из нашей родни. И когда папа его увидел, он заплакал и сказал: «Полное впечатление, что вошел мой молодой отец». В том году моему папе было уже 74 года, а в 87 его не стало. И я поняла, что его душа потянулась к еврейским родственникам, которых, оказывается, было очень много во многих странах мира. Отыскалась родня и в Англии, и в Южной Америке, папа был счастлив, что, оказывается, не все погибли в печах, не все исчезли и превратились в золу, а сохранился род, сохранилась фамилия.


Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции