РОМАНIВСКИЙ ЗВОНАРЬ И ЕГО "БАБУСЯ"

 Майя Немировская
 24 июля 2007
 4051
Через год после окончания Отечественной войны мне, в ту пору студентке, довелось побывать в Одессе. Пользуясь случаем, я принялась собирать материал для дипломной работы, решив посвятить ее теме героического сопротивления одесских партизан. И сегодня, листая свои архивные записи 1946 года, вспомнила о супругах Вениамине и Фане Голдштейн, познакомиться с которыми мне посоветовали одесские друзья.
Быль Через год после окончания Отечественной войны мне, в ту пору студентке, довелось побывать в Одессе. Пользуясь случаем, я принялась собирать материал для дипломной работы, решив посвятить ее теме героического сопротивления одесских партизан. И сегодня, листая свои архивные записи 1946 года, вспомнила о супругах Вениамине и Фане Голдштейн, познакомиться с которыми мне посоветовали одесские друзья. Рассказывать будут Голдштейны, я же постараюсь сохранить их лексику.

— Сядем на эту ступеньку, отсюда видно все Черное море, — сказал Вениамин, когда мы встретились впервые, и указал на верхнюю ступеньку Потемкинской лестницы. — И что вы скажете за наше одесское солнце, как оно накаляет камни? На этих камнях можно печь мацу! Вижу, вы удивляетесь: почему звонарь Романiвской церкви — как представили меня вам ваши друзья — вдруг вспомнил про мацу? Всмотритесь в мои глаза и сразу все поймете: только у еврея в одном глазу радость, второй же — всегда плачет. А сижу здесь живой лишь потому, что в те дни никто из румын не всмотрелся в глаза Романiвского звонаря, отец которого Иося Голдштейн был габаем (старостой) синагоги на Молдаванке. Когда мы действовали в катакомбах, я мечтал: если мы выйдем на землю, сяду под самое пекло солнца и буду греться, пока шкура не слезет с меня, как с разбухшей фасоли. А моя Фаня мечтала съесть ведро горячего супа и залезть под перину. Там, в катакомбах, забыли, что светит солнце, что люди едят горячий суп и пьют вдоволь воду... В партизанах у меня была кличка «Портной», хотя за всю свою жизнь иглы в руках не держал. Я — кузнец, и игла кажется мне тяжелее кузнечного молота. Так я хотел вам рассказать, как был звонарем. Посмотрите на мои руки, и вы поймете, я мог ими вызванивать неплохо. Пятьдесят два года ношу свои руки, они мне кой на что пригодились. ...Дело было в воскресенье в селе Романiвки, под Одессой. По партизанскому приказу уже два месяца работал звонарем сельской церкви, ее батюшка нам очень помогал. Я только что проводил свою Фаню, ее партизанской кличкой была «Бабуся». Переодетая старухой, она шла на край села с заданием нашего командира, а я вернулся к церкви. Прошло с полчаса, бежит полицай, кричит мне: «Никифор, звони сход!» Что стряслось? И первая мысль: успела ли «Бабуся» — моя Фаня выйти из села? Может, они ее поймали и хотят терзать у всех на виду? Лезу на колокольню и не пойму, что ломается подо мной: то ли мои ноги, то ли ступеньки. Залез и стою. Молчу. И колокол молчит. «Звони сход, собачья шкура!» — орет полицай. Звоню. Сельчане сходятся на церковный двор. Стоят, ждут. И я жду. У меня полголовы тогда поседело. Наконец, вижу: идет полицай, два румынских офицера из сигуранцы, а за ними тащится телега. На телеге той стоит моя «Бабуся». На ней только старая юбка осталась. Голова непокрыта. Среди рыжеватых ее волос прядка позеленевших от сырости в катакомбах. И, кажется, будто моя Фаня перепоясана ремнями, но это не ремни, а кровавые полосы на ее голом теле. Следом едет вторая телега с горой хвороста. Я вам скажу, если колокол прицепить, да к самому небу, тридцатью железными цепями, их тоже можно отцепить простыми десятью пальцами. Я сделал это. И когда телега поравнялась с церковной оградой, сбросил колокол вниз. В жизни он так не гудел — тот колокол! Все перемешалось в секунду. Люди вопили, бежали прочь. Возможно, думали, это Г-сподь разгневался и бросает с неба свои колокола. Я кинулся с колокольни, освободил от пут Фаню, и мы помчались к каменоломням... Скажу вам, евреям есть над чем поплакать за эту войну. Будь у меня не два, а четыре глаза, мне не хватило бы слез оплакать только свое горе. Мою дочку-партизанку Анечку немцы удушили ее собственными косами. Ей было восемнадцать лет. Если несколько десятков фрицев перестали паскудить белый свет, так это благодаря Ане. А моего старшего, Семочку, завалило камнями, когда немцы пытались ворваться в наши катакомбы. Он лег поперек пробитого ими отверстия. В темноте они спотыкались о его тело и разбивали себе головы. Что стало с младшеньким, расскажет Фаня. А сегодня я хочу сказать вам о своем счастье — ведь это правда, у еврея один глаз всегда плачет, а второй светится радостью. Я повернусь к вам тем глазом, в котором живет счастье. У меня сегодня родился сын! А раз уж вы разделили со мной радость, сделайте милость, назовите моему сыну имя. Еврейское. Недели через две мы вновь встретились с «Романiвским звонарем». На этот раз на Приморском бульваре. Нас было четверо: Вениамин с Фаней и младенцем, названным по моей подсказке Иосифом в честь погибшего в гетто деда, и я. Рассказывала Фаня. — Вам, наверно, наскучило слушать Вениамина, — сказала она, словно извиняясь, — но байки эти живые. И если мы унесем их с собой в могилу, они из-под земли прорастут. Вам приходилось когда-нибудь в тихий час сидеть на кладбище у могилы близких? Сквозь тишину вдруг слышишь: что-то звенит, и поет, и берет за сердце. Кто поет?.. Что звенит?.. Трава над камнями. И думаешь, почему человек не мог все, что он знал и видел, рассказать, пока жил на земле? Ведь у него был язык, чтобы рассказать тому, у кого были уши, чтобы услышать, и были руки, чтобы записать... 16 октября 1941 года немцы с румынами вошли в Одессу, а накануне родился наш третий ребенок — сын. Вскоре евреев стали сгонять в гетто на верную гибель. Другого выхода, как скрыться в катакомбах, нам не оставалось. Моя подруга Ольга — добрая и верная русская женщина — уговорила меня оставить ребенка ей. «Младенца в катакомбы?! В эту страшную сырость, без воздуха и солнечного света?! — ужаснулась она, — да он и недели не проживет. Я выхожу его, не волнуйся. И вы скоро вернетесь». Мы тогда верили, что Одессу вот-вот освободят. Оставив младенца Ольге, мы с Веней и старшими детьми Аней и Семочкой ушли в катакомбы и вступили в партизанский отряд. Вскоре я получила первое задание. Меня переодели в старушечье платье, повязали голову серой шалью, вручили паспорт на имя нашей партизанки Федосьи Сидоренко шестидесяти трех лет и на черный случай дали ручную гранату, которую я спрятала глубоко за пазухой. Мне предстояло зайти на Сенную к подпольщику, передать ему устное донесение нашего командира и принести ответ. «Хочу увидеть его, хоть одним глазочком, убедиться, что он жив и здоров», — сказала я Вене. Но муж строго сказал, словно отрезал: «У тебя нет дитя, Фаня, ты бабуся Федосья Сидоренко шестидесяти трех лет. Идешь из села Усатова искать сына, который ушел на заработки в Одессу и пропал». «Ясно!» — ответила я и горько заплакала. — Она ушла, моя Фаня, — вступил в разговор Вениамин, — а я стоял, зажатый со всех сторон мертвыми камнями, и думал, что вся наша жизнь перепуталась, как тайные ходы катакомб, в которых каждую секунду может обвалиться глыба и задавить тебя, завалить вход, через который должна вернуться Фаня. Я сказал себе: Вениамин, посмотри на свои руки, если придется этими руками отрыть вход, ты будешь рыть; если надо будет собственными глазами освещать твоей Фане дорогу, будешь светить. Я прислушивался и — верьте мне — слышал сквозь камень Фанины шаги на пустых одесских улицах, где на каждом углу сторожит смерть и может спросить у Фани пропуск. — Когда я под вечер вышла на пустынную улицу и увидела наш город, мое сердце застонало, — продолжила Фаня. — Одесса походила на сироту, которую долго терзали и потом голодную и оборванную выгнали под холодный дождь. Что скрывать, я больше думала о нашем дите, чем о партизанском задании. Материнское молоко распирало мне груди. Я накрепко перетягивала их, но молоко все прибывало, оно текло, прожигало мне сердце! Откуда оно только прибывало, я спрашиваю, ведь мы ходили полуголодные?! До комендантского часа я должна была успеть на Сенную, а молоко гнало меня на Малую Арнаутскую. Подойти к Ольгиному дому, стать под окном и увидеть сыночка. За три улицы материнским ухом я услышала, как он плачет. А из темноты смотрел на меня ты, Вениамин, своим жестким взглядом: «Иди на Сенную и выполни задание. Ты — бабуся Федосья Сидоренко, у тебя нет новорожденного дитя...» Если бы кровь вытекала из моих жил, как текло молоко, я бы упала тогда и кончилось бы это мученье. Я не упала, но ослушалась тебя, Вениамин. И побежала, забыв о полицаях, проходными дворами, мимо черных скелетов домов. ...Ольгино окно было мертвым. Цветок в вазоне стоял на подоконнике, как на могиле, а у ворот дома сидел с автоматом под мокрым плащом румын из сигуранцы. Я не могла больше жить, мечтала умереть. Забыв об опасности, прошла во двор. Я была такая старая бабуся, что румын не обратил на меня внимания. Подошла к Ольгиному окну. И услышала... Всю оставшуюся жизнь, Вениамин, буду слышать, как плакал в ту ночь наш сын. Заходился, хрипел, вдруг замирал. Он был голоден, а мои груди полны молока; он был один, никому не нужный, а я стояла рядом и не могла взять его на руки. Ольгу, жену коммуниста, как я теперь узнала, бросили в концлагерь. Я могла бы выломать дверь, выбить окно, но это не спасло бы дитя еврейской матери. Румын, сидевший у ворот, схватил бы меня. А так еще оставалась надежда, что младенца, приняв за русского, отдадут кому-нибудь, и он уцелеет. Зажав уши, чтобы не слышать надрывного плача сына, я ушла. Полумертвая, успела до комендантского часа выполнить задание командира... Фаня умолкла ненадолго и, глядя на игравших неподалеку от нас ребятишек, заключила: — Я верю, он выжил, и когда вижу детей, мне кажется, один из них — мой.


Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции