Тинок ше нишба

 Александр Кузнецов
 30 декабря 2010
 2913

Мою маму время от времени вызывали в школу из-за моего плохого поведения. Но в тот раз, когда я опять в чем-то провинился, она была в командировке, и пришлось в школу идти моему деду Лейбу Ляцкому. Почему-то было принято приближать имена к звучанию русских имен, и его называли Лев Борисович. Дедушку я вспоминаю очень часто. Как он относился ко мне? В то время я об этом не задумывался. Но была какая-то преграда между нами. Он — глубоко религиозный человек. А я? Я вырастал из октябрят, из пионеров...

– Дедушка, — говорил я, — как ты не понимаешь? От обезьяны мы — это же Анастасия Ивановна говорила нам на уроке.
Он только молча улыбался, не переубеждал. Я и сейчас вижу его светло-голубые смеющиеся глаза. И слышу его молитву: «Борух, ата...»
Слышу и другие отрывочные слова из молитв, смысл которых не понимал.
Знал только, что он благодарил Б-га каждый день за многие вещи, наверно, и за то, что оба сына вернулись живыми с войны, пусть старший и стал инвалидом. Да и обе дочери пережили те дни.
Отчетливо вижу раскачивающуюся в молитве фигуру седобородого дедушки Левы в талесе. Он никогда не заговаривал со мной о религии. Наверно, из-за невозможности что-нибудь изменить, принимал меня как похищенное дитя — тинок ше нишба.
И приближать меня к своему миру не решался. В то время это могло принести мне неизвестные проблемы. Что говорить об иудейской религии, когда и православная преследовалась. Только иногда, к случаю, мог рассказать он какую-нибудь притчу из Библии.
В отношении религиозных требований был очень строг. Были и разбитые им тарелки, когда бабушка ошибалась в использовании молочной и мясной посуды. Но вот когда его старший сын женился на русской женщине, он принял этот брак и всегда встречал ее улыбкой, а своих внуков от нее целовал в голову так же, как и меня.
Помню, у него было больное сердце. Идет, остановится, достанет маленькую белую таблеточку, нитроглицерин, и — под язык. Постоит немного и пойдет. Мне, если я был рядом, становилось беспокойно. Месяца за три до его смерти я часто бегал в аптеку за кислородной подушкой для него.
Однажды, когда он лежал больной на диване, вдруг прочитал на память короткое стихотворение о мотыльке, у которого век короток. Тогда я подумал: «Чего ты, дедушка, о мотыльке и коротком времени. Ведь ты так долго живешь!»
Сейчас я уже старше, чем он был тогда, но что-то нет ощущения долгой жизни. Жалею, что не запомнил того стихотворения.
Когда мне исполнилось тринадцать лет, дедушке, наверно, очень хотелось отметить этот день, бар-мицву, по еврейской традиции: не хотел до конца мириться, что внука украли. Но не решился сам поговорить об этом со мной и поручил этот разговор маме. Я очень легко согласился, понимая, что отказом обижу дедушку. Он написал мне русскими буквами благословление у Торы, который полагается читать в день тринадцатилетия — день перехода к взрослой жизни.
В назначенный день мы поехали с ним куда-то, где собрались такие же, как и он, старики, а я читал по бумажке непонятные мне слова. Я уловил взгляд одного из стариков, вроде бы со смешком и каким-то сожалением: «Что делать?! Совершеннолетие, а читать по-еврейски не умеет, ну что ж, теперь и так хорошо».
А дедушка был доволен: хоть кусочек украденного, да вернул себе. Голубизна глаз его стала еще светлее.
...И вот входим мы в школу, и вдруг вижу, дедушка снимает шляпу и идет с непокрытой головой. А он всегда, если на улице — в шляпе, дома — в феске.
– Дедушка, — говорю, — вы (так у нас было принято: и внуки и дети обращались к дедушке и бабушке на «вы») феску забыли.
– Нет, — отвечает, — не забыл. У тебя меньше хворобы будет. В школе так полагается.
«Наверно, у Б-га разрешения спрашивал, — тогда подумал я. — Интересно, как это он ему объяснял?» Но и я посчитал, что так и вправду для меня лучше.
Замалчивал я, по возможности, свое еврейство. Как-то одноклассники попросили меня: «Скажи что-нибудь на своем языке». В этой просьбе не было никакой негативной тени. Я сказал, что языка не знаю.
– Не может быть! — отреагировал кто-то.
– Правда, не знаю, — повторил я и почувствовал, что это сближает меня со школьными товарищами.
Ну, а тогда учительница пожурила меня перед дедушкой. Он и я пообещали, что я так вести себя больше не буду. Почему-то он совсем не ругал меня. На улице купил мне мороженое, а себе нет — некошерное.
Думаю, что именно так я и не безобразничал больше. Как-то по-другому — несомненно.
Часто вспоминаю его. Но не пришел в мир своего деда, действительно — тинок ше нишба.
А вдруг мы все же еще встретимся с ним?
Александр КУЗНЕЦОВ, США
 



Комментарии:

  • 23 января 2011

    Leonid Ablavsky

    A very moving story.
    Thank you, Alexandr.


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции