КНОПКИ СТРАДАНИЯ, РАДОСТИ И СМЕРТИ

 Полина Лимперт
 24 июля 2007
 3243
Американцы полагают, что Виктюк для театра сделал столько же, сколько Ленин для революции. В Италии он стал первым и единственным иностранцем, удостоившимся премии национального Института драмы за лучшее воплощение современной драматургии. Русские же до сих пор не могут определиться, кто же он: эпатажный певец страсти или гений, взобравшийся на вершины духовности
Роман Виктюк "взял Иерусалим" Американцы полагают, что Виктюк для театра сделал столько же, сколько Ленин для революции. В Италии он стал первым и единственным иностранцем, удостоившимся премии национального Института драмы за лучшее воплощение современной драматургии. Русские же до сих пор не могут определиться, кто же он: эпатажный певец страсти или гений, взобравшийся на вершины духовности. — Ваши премьеры выходят одна за другой, и это создает впечатление, что вы их печете, как горячие пирожки... — Это не так. Например, «Саломею» в нашем театре мы репетировали пять лет, «Татуированную розу» во МХАТе я репетировал три года, «Царскую охоту» в Театре им. Моссовета — два с половиной года. «Нуреева» — полгода. В сегодняшних условиях это — расточительство, но мы можем себе это позволить. Возможно, ощущение, что я «зачастил», у вас оттого, что мои спектакли живут долго. В «Моссовете» «Царская охота» шла 24 года. Маргарита Терехова за время этого спектакля выходила замуж, родила дочь и уже стала бабушкой, и все равно продолжала играть княжну Тараканову. В театре «Современник» пьеса «Квартира Коломбины» шла 14 лет. Бывает даже так, что в один вечер в Москве идут три-четыре моих спектакля. Итальянцы, у которых я частенько бываю, убеждены, будто я миллионер. Ну, пусть считают! За год я стараюсь ставить четыре спектакля и еще что-то снять для телевидения. — Нынешняя экономическая ситуация в России диктует художникам свои законы. Вот вы сами только что сказали, что даже полгода репетиций — это непозволительная роскошь. — Да, сегодня нет времени на раскачку. Это и правильно и в то же время неправильно. На воспитание коллектива тоже требуется время. Обычно это происходит во время обедов, завтраков, ужинов, дней рождения. Театр — «семья». И в семье было бы неправильно все это пропускать. Например, в Израиле мы отмечали «старый Новый год». — Вы сами являетесь настолько яркой личностью, что и театр создали себе под стать. У вас есть свой почерк. Если бы в программке не было указано ваше имя, все равно можно было бы догадаться, кто режиссер. А вы можете определить, что является вашим «фирменным знаком»? — Если я попытаюсь это сделать, то моментально исчезнет ореол тайны. В прямом эфире на Первом канале российского телевидения руководитель театра «Ленком» Марк Захаров задал мне точно такой же вопрос: «В чем секрет? Почему публика в разных частях мира так замечательно ходит на Ваши спектакли?» Я сказал, что даже не пытаюсь найти ответ. Это, действительно, какая-то тайна, и если ее приоткрыть, то, боюсь, можно получить в ответ пинок. — Как вы и ваши артисты относитесь к тому, что популярны, любимы, что о вас пишут восторженные рецензии? — В Америке вообще меня сравнивают с Лениным в семнадцатом году. Недавно они прислали проспект, в котором я числюсь в списке пятидесяти деятелей Европы, которые произвели переворот в своих странах. Они утверждают, что я совершил в России переворот в искусстве. На самом деле все эти регалии не имеют никакого значения. Я каждый раз говорю, что нам девятнадцать, что мы ничего не умеем, не знаем, мы начинаем репетировать, как в первый раз. Для меня девятнадцать лет — это старт, выстрел, когда рвешься на сцену, но не знаешь результата. — Ваш театр уже не первый раз в Израиле. Это только коммерческий интерес? Или вы чувствуете некое притяжение Святой земли? — В Америке мы провели эксперимент. Зрители задавали темы, а актеры импровизировали на ходу. Разумеется, такое невозможно отрепетировать заранее. Один спектакль состоялся в здании синагоги. Там была большая Тора, и мы это обыграли с первой секунды. Так что у моих актеров есть сакральное начало. И каждый раз, когда приезжаем в Израиль, они едут в Иерусалим к Стене Плача, пишут записки. — Вы тоже? И, если не секрет, вы просите что-то у Б-га? — Хожу к Стене Плача каждый раз. Все мои просьбы связаны с близкими людьми. — Как вы объясните то, что вы чуть ли не единственный режиссер, которому удалось поставить «Мастера и Маргариту» без каких-либо мистических инцидентов? Ведь многие брались и останавливались после того, как на них обрушивались несчастья. — Я и сам не знаю. Особенно если учесть, что спектакль по «Мастеру и Маргарите» я ставил несколько раз. В первый раз еще при советской власти в Вильнюсе. Затем был Таллин и, наконец, Нижний Новгород. Я пытался это объяснить тем, что в режиссерской профессии одну руку приходится протягивать ангелу, другую — дьяволу. И если ты это делаешь сознательно, то дьявол все-таки с тобой. И нужно уметь балансировать, протянуть руку так, чтобы не дотянуться до него, но сделать жест... Иногда с ним надо потанцевать — это действует на него успокаивающе. Все-таки и Гете, и Гоголь, и Достоевский, и Булгаков с ним общались, вели какой-то диалог... Я думаю, что в этом двойном танце и заключена правда о театре. — Вам никогда не хотелось самому выйти на сцену? — Да я уже не один раз это делал. И недавно снялся в двух фильмах: в одном играл пророка, в другом — какого-то магического человека. Польский режиссер Занусси уже семь лет меня уговаривает сняться в его фильме. Он утверждает, что главную роль должен сыграть только я. Тем более что я по-польски разговариваю совершенно свободно и меня не надо будет дублировать. Но я не соглашаюсь. Возможно, если я все-таки решусь выйти на сцену, то мы (Фима Шифрин, Андрей Данилко — Верка Сердючка и я) сыграем пьесу Дарио Фо «Модный брак». Это может быть очень интересно. Дарио Фо, когда я был в Риме, жаловался, что эта пьеса, которую он очень любит, не имеет успеха. И тогда я ему рассказал, как бы я ее поставил: Фима сыграл бы мужа, Данилко — жену, а я — любовника. Дарио Фо был в восторге! Я, кстати, уже костюмы для Данилко подобрал в Нью-Йорке — ткани дорогие, роскошные! Шляпы фантастические, куплены в самом дорогущем магазине на 5-й авеню. Фима сейчас поедет в Америку и все привезет. Будет «така жинка, одягнена по-европейски», но с украинским акцентом. — Стоит ли не спать ночами, изводить себя репетициями ради пары минут аплодисментов? — Совершенно неверно поставлен вопрос. Тот импульс, который получают зрители во время спектакля, — это много, и эти несколько минут аплодисментов дорогого стоят. Мы играли в Иерусалиме, там очень трудная публика, она считает себя интеллектуальной, образованной, близкой к небу. Но был такой восторженный прием, что продюсер гастролей прибежал за кулисы, чтобы сказать: «Иерусалим взят!» — Ваша книга называется «Роман с самим собой». Вероятно, приятно побыть в обществе с умным человеком — самим собой... — Да, конечно. Я думаю, что это самый интересный танец, который может быть в жизни вообще. И с этого начинается наш спектакль «Нездешний сад» о Рудольфе Нурееве, где он говорит, что когда человек женится на себе и ему не скучно в этом браке, то это — счастье. Я был потрясен его словами, потому что это — правда. Он был фантастически одиноким человеком, но он своим одиночеством спасался. Он пользовался колоссальным успехом и у мужчин, и у женщин. Он был секс-символом. При таком успехе другие фавориты своего времени после выступлений куда-то мчались в шумной компании, развлекались. Он — никогда. Он ехал домой, к своим книгам, к музыке Баха, к картинам. Он продолжал жизнь с собой. Он никогда не поддавался этой накипи, пене шоу-бизнеса. — Чего вам не хватает для полного счастья? — С детства меня не покидает ощущение одиночества. Не потому, что вокруг нет людей, — это все есть. Но понимаешь, что тебе дано ощущение тайны, которую ты не можешь ни объяснить, ни навязать, ни пробиться с ней к людям. Сейчас, когда на место Б-га пришли расчет и деньги, когда сердце уходит из основной ценности человека на земле, невозможно пробиться сквозь стену, докричаться до этих механизмов, железных автоматов, которые прячутся в клетку семьи, где, как им кажется, они замечательно функционируют. Мне мешает, что становится все меньше и меньше артистов, которые способны в своем компьютере иметь кнопки страдания, радости, муки, смерти. В том, что их становится все меньше, есть величайшая грусть. Но я с упорством кретина каждое утро прихожу в репетиционный зал и голыми руками забиваю на площадке гвозди. Раны на руках не заживают. Я глубоко убежден: если они затянутся, нужно все бросить и сказать: «до свидания». Кто не ощущает этой прозрачности, которая над всем, не должен заниматься искусством... — Существует такая народная мудрость — мужчина должен построить дом, посадить дерево, родить ребенка. Вы выполнили это? — Насчет дерева — не знаю, все остальное — да. У меня все — во Львове, там меня любят, ждут...


Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции