Эйшет хаиль

 Михаил Садовский
 10 мая 2012
 3444

Одинокому кажется, что мир стал огромным и ненужным. Когда рядом с тобой освобождается вдруг место, которое долго, нет, всю жизнь было занято любимым, его невозможно заполнить. Пространство будто бы и затягивается банальным и повседневным, а место не замещается. Пустота существует в заполненном пространстве... это странно... может, там молекулы раздвигаются и оставляют пробелы для чувства вечной потери, тоски и неприкаянности. Но человек, не задумываясь, а следуя натуре, пытается выправить, одолеть, выжить и начинает не спеша суетиться... не спеша... все время его преследует несопоставимое, бесконечное, неотвязное и... пустое... пока он вдруг не обнаруживает нечто, кажущееся ему спасением.

Когда прошел год и настало время ставить памятник, Хаим зашевелился, забегал, засуетился — вышел из оцепенения... Он словно вернулся к тому, что умел делать, и неважно кому и по какому поводу... но все оказалось беспрепятственно просто.
«Хаимке, — слышалось ему. — Ты придешь навестить меня?»
– Форштейцах! Конечно! Их вел кумен!.. Я приду! Форштейцах... Милая моя, дорогая! — он останавливался посреди улицы и бормотал себе под нос, но ему казалось, что голос его звучит гулко и раскатисто, как под сводом синагоги...

Кто найдет себе жену
столь совершенную?
Дороже жемчуга она ценою.
Уверенно в ней сердце мужа ее.
Заработанное не будет растрачено.
Воздаст она ему добром,
а не злом, во все дни жизни своей...

И он отправился на кладбище. «Хорошее местечко... высоко, сухо... вон он, Манхэттен, совсем рядом... когда такое солнце, видно даже окошки в небоскребах... здесь неплохо лежать! Не зря я заранее позаботился и купил это место...
– Ой, Хаимке, а клог аф мир! — услышал он вдруг голос матери, — Хаимке, мы пропадем тут! Мир дарфен эссэн унд шлофн, ой вейз мир! Хаимке... Вос велн мир тон? Что нам делать... — а разве он знал, что делать? Что делают местечковые мальчишки в двенадцать лет? — Ой, Хаимке, а клог аф мир!
Машина подъехала бесшумно, и три здоровенных парня с широченными выгнутыми спинами ловко и неторопливо сняли с кузова камень и поставили на приготовленное место...
– Вы не беспокойтесь! Мы все сделаем, как договорились, и потом позвоним вам...
– Я не беспокоюсь... просто... мы привыкли быть вместе...
– Не понял? — переспросил рыжий.
– Я с Цилечкой столько лет прожил, что привык... вместе...
– Хм... — крякнул другой рабочий и подтолкнул рыжего... — Вы только надпись еще раз проверьте...
– Надпись, что надпись! — заговорил вдруг Ефим. — Вы же умеете на месте выбить несколько цифр, чтобы не таскать камень туда-обратно... он же тяжелый!
– Ну конечно! Конечно!..
– Я уже заплатил! И счет в конторе... так что когда я умру, останется только добавить число и год... вот сюда...
– Ну, напрасно вы так... Б-г сам знает, кому сколько отпущено... не волнуйтесь...
– Разве я вам помешаю?
– Нисколько! — запротестовал рыжий.
– Так я с ней побуду! И мне легче, и ей спокойнее...
«Хаимке! Не сиди на камне!» – Чей это голос? — вздрогнул он. — Маме, ду бист до? – «Хаимке, ты совсем потерял голову! Так же нельзя! Кто за тобой ходить будет? Не сиди на камне...»
Но уже стучали колеса, как звонкие молотки по камню, и он бежал на станцию к составу с красными крестами на вагонах, из открытых дверей которых раненые бойцы предлагали свои пожитки... он бежал, потому что теперь от этого зависела их жизнь... вся жизнь была в этих последних ста рублях, которые он взял у матери и должен из них сделать двести и триста, и может, тысячу, но надеяться больше было не на кого, и в голове его в ритме колес стучало: «Дарфмен лебен! Дарфмен лебен!». Мама по-русски говорила плохо, зато она хорошо рожала, и все они шестеро мал мала меньше высыпали сюда из теплушки, потому что те, кто остался и попал под немца, уже никуда не спешили... и камня над ними никто не поставил... а он бежал к вагону, а потом от вагона, но уже с мешком, в котором лежали армейские ботинки, почти не ношенные, и две пары ненадеванных кальсон. Он никуда не убегал и никто за ним не гнался, но в затылок ему, как холодное дуло, уперся голод, и он бежал со своим мешком на толкучку, и по дороге присел отдохнуть на камень, потому что хотелось есть и тошнило, оттого что кружилась голова... «Хаимке, ты встанешь с камня? Ду форштейст нихт?» – Циля, откуда ты знала, что мне говорила мама в детстве? – «Ой, а клог! Где ты достал это? Хаимке!..» – Надо же жить как-то! Всех же кормить надо! А я всегда был старший... так вышло... даже когда еще во время войны сильно израненный отец вернулся, я был старший... у него были руки балэголэ и сердце раввина, он хорошо делал детей и не думал, на кого их оставит... разве тридцать семь — это возраст, чтобы умирать? Но когда я через много лет сам решил жениться, я хотел только такую, как мама... «– Ой, Хаимке, а клог аф мир!»
Он встал и смотрел, как они уносят инструмент обратно в кузов, как сгребают и увозят лишние просыпавшиеся крошки застывшего бетона, мелкие осколочки гранита и разравнивают запылившуюся белым цементом землю... когда он хоронил отца, не так было... там, далеко... не так было... он всю жизнь кормил, доставал, вывозил, устраивал... так вышло — у каждого свое дело в жизни, и он любил свое дело. Любил, хотя никто не мог сказать, кто он. Люди были инженерами, врачами, художниками, а он доставал, менял, кормил, делал деньги... и никому никогда не говорил «нет», потому что всю жизнь всем чего-то не хватает и что-то надо... и он любил, когда ему люди говорили «спасибо», радовались и еще удивлялись: «Где вы это взяли? Это же невозможно достать!» Эти ампулы с лекарствами, банки с краской, канистры с маслом, сережки с изумрудами и сапоги с мехом... и когда его дети оставляли недоеденный кусок — у него болело сердце... не потому что он был жадный, а потому что этого куска не хватило кому-то из его братьев и сестричек там, далеко-далеко, в продутом войной и горем чужом доме, который невозможно было натопить, и этого дарящего тепло и жизнь куска не оказалось на дне серой алюминиевой миски...
«Хаимке, что ты сидишь тут? Алц обгемахт! Все сделано... унд ду кенст геен... и ты можешь идти... мне сегодня будет спокойнее, потому что ты не будешь нервничать и волноваться, что они что-то не так построили... и зачем ты приделал уже свое фото? Мне же его все равно не видно... ты торопишься ко мне... о, я помню, помню твое нетерпение... мой дорогой...»
«Хаимке, где ты достал это?» — перебил материнский голос.
– Не волнуйся, мама, я не украл! Ты же дала мне сто рублей, мама!
«Дост кост цванцик мол бай хундерт! Это стоит двадцать раз по сто... это... Хаимке, тебя не заберут за это?»
Теперь здесь тихо. И все голоса из прошлого слились, и все вопросы неожиданно и бесправно объединились. Только... кто же на них ответит?
Кто поймет этого чудака, который приходит сюда каждый день и сидит на холодном камне перед плитой, на которой два портрета, два имени, две даты рождения и одна дата смерти, а после короткого тире нет ничего — пустота на полированном граните... он сидит и смотрит на него, и ему кажется, что он читает там эти самые главные для него слова:
Многие женщины достигали успеха, но ты превзошла их всех!

Обманчива прелесть и преходяща красота, —
Лишь женщина, боящаяся Господа, достойна похвал.
Восхвалите ее за дела рук ее!
И пусть прославится она деяниями во всем городе!

Михаил САДОВСКИЙ, США
В оформлении рассказа использована репродукция картины «Старик» Михаила Федотова
________
*Эшет хаиль— гимн женщине, его поют или читают в пятницу вечером до произнесения кидуша, освящая Шабат (Мишлей, 31:10-31).



Комментарии:

  • 25 августа 2012

    Гость Рина Хреновска- Чехия - г.Литвинов

    Сегодня перечитываю все статьи моего друга Миши Садовского и чем больше читаю, тем больше нравится.

  • 13 июня 2012

    Гость Рина Хреновска- Чехия - г.Литвинов

    С интересом прочитала рассказ. Особенно разговоры, вернее голос матери, который слышит Хаим. С таким явлением я лично не встречалась, но знаю, что автор часто товорит с мамой.


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции