Острая боль

 София Вишневская
 29 июня 2012
 2799

Я родилась в очень хорошей семье. Папа — архитектор, мама — красавица, брат — талант, сестра — умница. Семья была укомплектована полностью. Но тут случайно родилась я. Меня не ждали. Мама шесть месяцев, до тех пор, пока я не стала биться и толкаться, считала, что у нее грыжа. «Грыжка» — долго звалась я в семье, и от меня, как от чего-то несовершенного, не ждали ни таланта, ни ума, ни послушания. Воспитание бывает разным. Конечно, от меня что-то требовалось. Это что-то заключалась в чтении, а не в мытье полов и уж конечно не в выполнении школьных уроков.

Мама была убеждена, что человек проверяется количеством прочитанных книг. Кто не читает, тот необразованный дурак! Глупец! Она презирала ни в чем не повинных соседей, которые больше книг любили варить варенье и читать газеты. Не общалась с родственниками, которые не читали Фейхтвангера. Не раскланивалась с вполне приличными людьми, по какой-то, видимо, уважительной причине не делавшими икону изо Льва Николаевича Толстого…
– Темные люди! — гневалась мама.
– Барыня! — мстительно огрызались они.
Высокомерие мамы было основано на двух китах: она жила в мире иных чувствований — романы ей заменяли все, она навсегда полюбила даже не обманы, а жизнь, не имеющую ничего общего со скучной, однообразной и утомительной реальностью. Второй кит поддерживал миф, усомниться в котором — опровергнуть или окончательно поверить — не представлялось никакой возможности. Ни тогда, ни теперь…
Мама считала, что она — внучатая племянница Шолом-Алейхема. Родилась в местечке Хоцки, а это рукой подать до города Переяславля Полтавской губернии. Там в родственной приязни все и проживали. В девичестве имела фамилию Рабинович. На этом совпадения заканчивались. Мало Рабиновичей на свете?
Шолом-Алейхем умер в 1916 году и похоронен на кладбище в Квинсе, в Нью-Йорке. Конечно, если бы у нас был личный ковер-самолет, и мы долетели на нем до Нью-Йорка, было бы здорово! Нашли бы его внучку Бел Кауфман и других таких же близких, но неизвестных братьев, сестер, племянников и кузин. Но что же, что мы им должны были сказать при неожиданной встрече, что спросить?
– А правда ли, что мы ваши родственники?
Они, что ли, знают? У них другой головной боли нет — искать по свету бедных родственников. Была бы девичья фамилия моей мамы Ротшильд и жили бы мы в Версале, могли бы и найтись родственные нити. А так!!! Зачем мы им? Нам-то понятно зачем — величаться перед соседями.
Какое это имеет отношение к моим зубам? Непосредственное…
Было так. С наступлением вечера и последующим почти ритуальным укладыванием в кровать, назовем так продавленную раскладушку с тремя ватными матрасами, удобную, как колыбель, я покорно готовлюсь ко сну. Обряд еще не вызывает протеста, ропота, возражений, нытья — опять спать, еще рано, все на улице, никого еще не загоняют. Никаких разговоров — спать, вернее, не спать, а удобно расположиться на своем законном месте с очередной книжкой.
Мама ставит полную тарелку вкусностей на вертящийся стульчик от пианино «Беккер», чтобы я могла регулировать удобную высоту и не глядя тянуться к тарелке. Что же на тарелке? Ржаные сухарики с крупной солью, конфетки, мои любимые подушечки в коричневой пудре какао, а внутри — повидло, нарезанное яблочко, которое полагалось съесть самым последним, чтобы очистить полость рта. Последовательность не соблюдалась никогда.
Лет в 16 уже твердо знала: я — вылитый Рахметов, так сильна во мне была привычка спать на сухарных крошках. Сухари и гвозди — принципиально разные вещи, но и те, и другие колются, вонзаются, учат терпеть и тренировать волю. Воля у меня сильная. Я не стряхивала крошки, даже заправляя постель.
Также на ночь мне полагалась мокрая нежная тряпочка из старой застиранной майки — вытирать руки и рот, которая никогда не использовалась по назначению. Подавая ее мне, мама говорила:
– Салфет вашей милости.
А я должна была отвечать:
– Милость вашей чести.
Культурные люди, что поделаешь.
В салфетку я плакала и сморкалась. Просто умывалась слезами, читая «Джейн Эйр». Все, что мне приходилось читать в то время, вызывало слезы. Вначале Джейн Эйр, как и мне, десять лет — я плачу от горя и чувствую себя, с конфетой за щекой, несправедливо счастливой. Жалею гуттаперчевого мальчика, белого пуделя, Максимку, дядю Тома, бедного Акакия Акакиевича.
Я поедала килограммы конфет, читая Диккенса — тридцать томов все-таки, — заглушая горечь детской обиды и сострадания. Литература — вещь горькая. Горше черного шоколада с перцем чили.
Часто я в школу не ходила, потому что всю ночь читала, плакала и ела. Поэтому я ничего не знаю и не умею. И у меня больные зубы. «Возможно, с тех пор у меня больные зубы», — думала я, закончив преамбулу и приступая к основному повествованию.
Возможно, но так начать невозможно.
Когда-то Андре Жид, читая рукопись «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста, заявил, что роман не может начинаться с наречия. Но молодой автор не обратил внимания на замечание мэтра. И оставил все, как было: «Давно я уже привык укладываться рано». Совсем как я.
Стояла глубокая ночь. Валерьяновые капли кончились. Анальгин выпит. Грелка остыла. Семья, устав от причитаний, спала под мои молчаливые стоны. Я бродила, как привидение, — в ночной рубашке и шерстяных носках. Марлевая согревающая повязка, накрученная обильно, под марлей — вата, пропитанная водкой, с проложенным куском клеенки, напоминала о Гражданской войне и брошенных на произвол судьбы больных.
Непосвященному должно было казаться, что у меня ранение в голову. Собственно, так оно и было — стреляло в виске, дергался глаз, разрывался мозг, какой зуб болит — понять было невозможно: болели все и сразу. Я стояла у окна с открытым ртом, используя старинный совет немецкого врачевателя: вот так… с открытым ртом постоять несколько часов, повернувшись в сторону луны. Лунные лучи оказывают благотворное влияние на заболевший зуб. Это была самая невинная рекомендация, полученная когда-либо. Открываешь рот и стоишь. Ждешь и ищешь луну. Ищешь и веришь. Но луна в этот момент почему-то на небосклоне отсутствует. Не судьба!
Все-таки нужно было послушаться Плиния. В качестве профилактики кариеса он советовал раз в три месяца съедать жареную мышь. Интересно, это был старший или младший Плиний?
В кромешной тьме пульпита в голову приходят самые дикие мысли. Даются самые невыполнимые клятвы: мой сын не будет читать в постели, вообще читать, собрать и сжечь, буду каждый Б-жий день ходить к стоматологу, чистить зубы по утрам и вечерам, колоть орехи молотком, не есть сладкого, кислого, острого, не пить холодного и крепкого. Никто мне теперь не верит — я даже обещала бросить курить.
Каждый, у кого хоть раз в жизни ночью болел зуб, знает все эти однообразные клятвы, которые потом никогда не выполняются. Ужасно хотелось спать. И проснуться с чувством облегчения, как после противного сна.
Рано утром я поплелась в стоматологическую поликлинику по месту жительства. Тогда я еще не дожила до того времени, когда у меня появится собственный врач и куча знакомых дантистов. Часа два сидела в очереди среди таких же доходяг с флюсами, слушала страшные истории. И в тот момент, когда я должна была зайти в кабинет, зуб болеть перестал. Я смело, то есть трусливо, пошла домой.
И все повторилось… Валерьянка. Компресс. Анальгин. Лунные ванны. Бессонная ночь. Клятвы. Утром стояла первая у окошка регистратуры. Но талончиков не было.
– Что же мне делать? — беспомощно спросила я у женщины за окошком, не расположенной ни к каким беседам. Даже по долгу службы. Почему-то во всех больницах из всех жанров сочувствия персонал выбирает злобную нотацию.
– Я за вас думать должна? Голова у вас есть или это видимость одна? — начала она первую утреннюю разминку.
– Очень болит, — нашлась я.
Она не оценила:
– Сюда здоровые не ходят.
Очень хотелось ответить, но я вовремя спохватилась:
– Понимаете, я работаю на радио. Я должна выходить в эфир, а у меня болит зуб. А зубы — мой инструмент! Вы же любите передачу «Когда поют солдаты», — вдохновенно врала я, желая вызвать сострадание у пышной булочки с равнодушными глазками.
Мне почти удалось.
– К практиканту пойдете?
– Пойду.
– Девятнадцатый кабинет.
В девятнадцатом кабинете очереди не было.
Я постучала один раз. Потом второй, громче.
– Войдите, — раздалось приглашение.
Я вошла. В кабинете у окна стоял молодой человек в белоснежном халате и задумчиво смотрел на улицу.
– Здравствуйте, доктор, — стараясь возвеличить его в собственных глазах, сказала я.
– Садитесь, — он показал мне на кресло. Как будто я могла сесть на пол.
– На что жалуетесь?
– Зуб болит.
– Сильно? — спросил он, натягивая перчатки.
– Очень!
– Какая степень болезненности: тянет, ноет, стреляет, отдает в висок? — участливо расспрашивал он меня.
Мне очень хотелось жаловаться:
– Сил никаких нет! Все, что вы перечислили, доктор, только не по отдельности, а вместе. И еще в ухо отдает, и в глаз. Как будто тройничный нерв задет.
– Когда сильнее — днем или ночью? — он уже надел перчатки и теперь перекладывал инструменты на столике.
На приставную полочку слева от бормашины поставил стакан розоватого раствора калия перманганата. По-простому — марганцовки.
– Ночью.
– Моляры, шестерка, семерка.
– Туз!!! — заключила остроумная я.
– Так, посмотрим, откройте рот.
Я послушно открыла.
Он взял стоматологическое зеркало и долго что-то рассматривал.
– Я вижу одну кариозную полость, — радостно сообщил он мне. — Этот? — ткнул тонкой остроконечной железякой в зуб.
Потом провел по всем зубам, как по забору, палкой. Пройдет совсем немного времени, и я буду знать, что предмет называется «зонд».
Боль была дикая. Я взвыла.
– Ну, что вы! Я еще ничего не делал.
Как отвечать с открытым ртом, я не знала. Поэтому закрыла глаза.
– Шире, пожалуйста. Еще!!! Этот?
Я вцепилась в ручки кресла.
– А-а-а!!! Не з-н-а-ю!
– Давайте будем думать вместе! Понимаете, пульпа — это рыхлая соединительная ткань, находящаяся в полости зуба. Там находятся нервы и сосуды из периодонта. Периодонт представляет собой связку, удерживающую зуб в костной альвеоле.
Я открыла глаза — и увидела ужас на лице практиканта. И сразу все поняла: мои нервы и сосуды из периодонта оказались в костной альвеоле.
Он еще долго ковырял и бил по зубам, определял чувствительность холодной струей из шприца, а я изо всех сил пыталась не упасть в обморок.
– У нас есть два пути: удалить нерв или удалить зуб. Что вы выбираете?
Действительно, что лучше: быть повешенным или расстрелянным? Представив на мгновение, как мне будет удаляться нерв, я решилась на хирурга.
– Я провожу вас, — сказал он мне, помогая выбраться из кресла.
Держа меня под локоток, доставил в кабинет к хирургу. Толпа страждущих в закутке была огромна. Я почувствовала себя избранной среди своих.
– Сложнейший случай, неизвестный медицине, — сообщил он. И толпа, ахнув, расступилась. Может быть, кто-то даже облегченно вздохнул; утешительно, когда кому-то еще хуже, чем тебе.
– Владимир Гаврилович, моей пациентке нужно срочно удалить зуб.
– Какой?
– Шестой! Или седьмой. Давайте я лучше покажу.
И показал. Пока мне делали укол, и еще потом, пока вырывали зуб по частям, нежно держал меня за руку и даже обмахивал газетой.
Удалили мне, конечно, не тот зуб, здоровый, соседний. «Если бы я был такой умный, как моя жена ПОТОМ», — классическая фраза, призывающая быть умными не сходя с места, каждую секунду нашей краткой жизни. Не все поправимо, увы.
Как-то, стоя уже привычно у окна в ожидании лунных лучей, я поняла, что из читателя превращаюсь в рассказчика забавных историй. Тридцать из них я вам обещаю.
Возможно, это фамильное.
София ВИШНЕВСКАЯ, Россия
Глава из «СТОМРОМАНА»



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции