Люба

 Шали Рожанская
 7 февраля 2013
 2943

Продолжение. Начало в №№1027–1029 Валька получила новое имя — Александра Абрамовна Полякова, и ей приказали подружиться с Любой. Я пришла к Любе домой в гости в воскресенье. Знала, что она близко, ну совсем рядом от меня живет. Я — на Малой Садовой, а она — на Толмачева, там, где булочная, немного вниз по улице. В общем, возле Дома кино и кинотеатра «Родина».

Вошли мы к ней в дом, и меня аж пробрало. Запах и воздух точь-в-точь как я чую, когда становлюсь той, другой. Пахнет сдобой, теплом, бельем чистым, накрахмаленным. Домом, где хорошо и спокойно. Наяву я этого нигде никогда не нюхала. (Но это уже моя тайна.)
И тут я услышала, как кто-то из соседней комнаты мужским голосом кричит:
– Булочка, булочка!
А мать Любы так весело:
– Иду, иду!
Я аж зенки выкатила. А Люба мне объяснила, как будто так и надо:
– Это папа так маму зовет. Она Белла. Так он ее — Булочкой.
Она и вправду на булочку похожа немного была: кругленькая, и на переднике — мука.
Много мне уже здесь в городе повидать пришлось — и музей, и театр, и проспекты, и магазины. Все — хоть бы что. Как с гуся вода. Но чтоб мужик жену Булочкой звал — это почему-то мне показалось самым чудным. Я отказалась от еды и чая, но потом, когда пришла во второй раз через два дня, то поела и щи — необыкновенного вкуса, и котлеты пышные, и пирог маковый… А мать Белла и отец Любы мне и ей только подкладывали:
– Ешьте, девочки.
А через пару недель мне Люба предложила переночевать у них. Хотя жила я рядом совсем, но погода была — жуть. Дождь со снегом — ноябрь.
Я предупредила Аделаиду по телефону. Она была очень довольна. Я еще подумала: может, она потом их всех поубивать прикажет, так фиг ей!
Мы затопили в Любиной маленькой комнате печку. Там у них на Толмачева печное отопление было, не как у нас на Садовой — батареи.
Но дрова — спичку поднесешь, и все запылает. Сухие, береза чистая. Я таких дров в жизни не видела. Мы погасили свет и сели с Любой у печки, рядом на маленькой скамеечке.
Я помалкивала. А она рассказывала, что любит товарища брата, которого звать Марком. Ничего интересного. Уши вяли слушать. Я только удивлялась, как она не боится так рассказывать. Мне-то? Я ж ей ничего не говорю. Вот забалованная девка — только себя видит.
Потом мать постелила нам обеим на диване. Белья такого в жизни не видела — хрустящее. Но утром рано я услышала, как отец Любы, Осип Самойлович, говорит своей Булочке:
– Она очень странная девочка (это про меня, конечно). Где она росла?
– Ты что? Очень милая, интеллигентная девочка, — отвечает Булочка.
– Нет, ты посмотри, как она спит!
– Как?
– Вытянутая, как солдатик, на самом краю. Как будто места нет. Будто у нее никогда не было своей кровати. Как солдатик.
Мне страшно стало. Видно, Осип что-то понял, что-то почувствовал. А настоящая у меня фамилия Солдатикова.
Да, здесь мне не место, и ночевать больше я не оставалась. Сидеть поздно — сидела, а потом домой топала. «Тетя Ада не разрешает», — говорила.
И вот черт попутал — согласилась я, чтоб Люба проводила меня один раз. И надо же? Именно в этот раз и пристали к нам. Трое. Они, видно, в собачьем садике, что около зимнего стадиона, соображали на троих. А тут мы с Любой.
Морды у них совсем нехорошие. А одеты неплохо, чисто. Дорогу загородили. Я сразу думать стала. (Надо принять решение, как нас учили.)
Я их всех троих одной бы левой раскидала. Но опять — мне это не положено, как приличной девушке (тоже, девушку нашли). А Люба уже трясется и плачет. Чего струсила — ничего же еще не сделали, видно, морды не понравились. Тут я острым каблучком (я давно уже на каблуках ходила) как наступлю одному на ногу, на модную туфлю, на самый край — так лучше почувствует. Он и завопил:
– А-а-а… — и присел аж от боли.
А второму — в пах. (Люба ничего не видела.) И тот присел.
А Любу я за руку потянула, и мы с ней бегом к подворотне. Третий на месте остался. Люба так и не поняла, что случилось. А я ее упрашивать стала:
– Не рассказывай никому, а то нас за порог не выпустят.
Она пообещала. И мы с ней стали еще лучше дружить.
Дни шли за днями. И ничего не случалось, как будто меня для того в Ленинград послали, чтоб я на лекции ходила и у печки с Любой шепталась.
Любин брат Миша пару раз заходил при мне домой. Он снимал где-то комнату на Васильевском. Мы кушали вместе, он мне хлебницу и солонку подавал. И всех-то делов. Но Люба повторяла:
– Он на тебя внимание обратил.
– Да что ты? — говорю.
А она:
– Нет, нет, он других и не замечает, он у нас ученый очень — талантливый. Все говорят. Диссертацию заканчивает. Математик. Только вот хочет уехать.
– Ну так и что? Он и так с вами не живет.
– Нет, он в Израиль хочет уехать, — сказала и пожалела. Проговорилась…
– Никому, никому не говори, обещаешь?
Ну, я обещала, конечно.
Эх, Любка, дурочка. Правда, меня почему-то никто ни о чем и не спрашивал. Видно, все было о них и без того известно. Аппараты для прослушивания давно установлены. Я, кстати, тоже их ставить еще как умела.
Тебе бы, Осип, поменьше с Булочкой шептаться. Вот понял про меня, что я «не там» росла, даже фамилию почти угадал, а себя и сына проворонил.
Потом, дома уже, я вспомнила Валерку, но почему-то без обиды, а что — он был свой, хоть бил, но любил, иногда по голове погладит, как собаку. И мамка Катька раз кусок пирога с капустой горячего мне такой отвалила — больше половины противня. А раз, когда я заболела, кашляла, как труба, рот открыть не могла, так мамка отдала свою кровать: «Лягай тута», — а сама на моем месте законном, на сундучке, легла и меня утром горячим чаем с ложечки поила.
Еще вспомнилось: когда я во второй класс ходила, к нам в избу училка пришла, села у столика, подальше от грязной клеенки, и говорит мамке:
– Это нехорошо. Девочка у вас уже большая, а вы мужчин домой приводите. Она этого не должна видеть.
А мамка так спокойно училке отвечает:
– Она еще ничего не понимает.
А учительница опять ей:
– Нет, она уже все понимает.
Тут я, чтоб мамке помочь, и говорю:
– Я ничего не понимаю.
Учительница, как в школе, спрашивает:
– Чего ты не понимаешь, Валя?
А я:
– Я не понимаю, что дядя с мамкой делает.
Тут они обе на меня уставились. И учительница быстро слиняла.
Я вспомнила все это и засмеялась вслух. А Аделаида говорит из-за своей занавески:
– Ты что смеешься? Мне совсем плохо.
И я поняла, почему я свою болезнь и Лодейное Поле вспомнила: тетя Ада тоже кашляла, как труба ухала. Я подошла к ней, чаю принесла, конечно. Она задремала. Я стою и думаю: чего делать? Утро, чуть солнышко сквозь тучи проглянуло. Но уйти из дому вроде нехорошо.
– Тетя больна, а она ушла, — соседи скажут.
(Они все видят.)
Ну и взялась я за уборку. Первым делом окно вымыла. Это-то я умею лучше всего. Чем меньше мыла и воды, и газетой тереть сильней — вот и весь секрет.
Вымыла, заклеила его с боков крахмальной бумагой чистой (старую отодрала). В комнате стало уютно. Потом пошла пол драить. Плинтуса просто заросшие были. Всякое барахло ненужное я на середину комнаты вытащила. Тазиков отбитых штук шесть нашла. Оставила только один, целый. Тряпки всякие, банки грязные. Только бутылок нет пустых, как у нас бывало. Шкап двухдверный я не трогала, конечно, не открывала, но из-под него все выгребла. Потом спросила:
– Тетя Ада, а можно мне лишние вещи старые, ненужные выкинуть? Я тут убираю.
Она еле глаза приоткрыла, говорит:
– Делай что хочешь.
Ей не до того было.
– Я врача вызову.
– Не надо, таблетку дай. Давай сюда сумочку мою. Я сама достану.
Я подала сумочку и стакан воды принесла. А потом поставила два стула, на них еще стул. Залезла наверх и стала со шкапа осторожно старые чемоданы спускать. Ну и пылищи там! С революции не разгребали. А мне что? Я ж уборщицей вкалывала. Стою я наверху и слышу два звонка (как к нам звонят). Но мы ж врача не вызывали. Кто к нам пойдет? Видно, соседи открыли все же, и кто-то постучал. Я молчу, авось пронесет — слезать не хочется. Но дверь открылась, и вошли два парня. Оба высокие, чернявые. Но друг на друга не похожие совсем. Один — брат Любы Миша. Второй — товарищ его, видно. Вошли и на меня уставились. А я с тряпкой под потолком у шкафа и подол подоткнут.
Все мы как онемели. Тут тетя Ада занавеску приоткрыла свою, на кровати села и ноги свесила. И тоже смотрит, молчит. Даже рот приоткрыла.
Я первая очухалась. Говорю:
– Ребята, помогите слезть.
Они подошли, руки протянули, глаза вниз опустили. Обалдели. Почему? Я поняла, в чем дело.
Шали РОЖАНСКАЯ, Израиль
Иллюстрация: sundukova.com
Продолжение следует



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции