Чайка в клетке

 Владимир Карпов
 29 сентября 2013
 2395

Вот задумал Н.В. Гоголь написать героя, который едет по Руси и скупает «мертвые души». Написал, не отступив от замысла, хотя это очень трудно, потому что невозможно представить себе русского человека, который так планомерно идет к цели. Не загулял нигде, не влюбился, поменяв всю карту жизни, не проникся нестерпимым состраданием, как это всегда случается с героями русских сказок, которые, в согласии с национальным характером, по правилам себя никогда не ведут. Задумал Ф.М. Достоевский описать студента, который решил делом проверить идею «справедливого насилия», и описал! Все точно, доказательно. Гениально! Последнему, впрочем, было много проще, потому как тот же Ф.М. приводит анекдотическую историю мужика, который порешил старушку из-за луковицы, взвешенно рассуждая: пять старушек — пять луковиц.

Л.Н. Толстой задумал написать, как он делился с Софьей Андреевной, о женщине аристократического круга, но падшей. И написал «Анну Каренину», где молодая аристократка свершает все грехи, соответствующие пониманию человеческого падения: изменяет мужу, принимает морфий, оставляет ради порочной связи одного ребенка, нагуливает другого и тоже, по существу, оставляет. Но если бы не признание самого Толстого, то и в голову не пришло бы назвать Каренину падшей. Книга, вопреки замыслу, получилась о женщине любящей, искренней, страстной, жертвенной. А люди вокруг, соблюдающие общественные нормы, может быть, и падшие.
Английский кинорежиссер Джо Райт гениально подправил Льва Николаевича, вернув «Анне Карениной» изначально задуманную Толстым же концепцию.
Первые кадры фильма, сделанные в клиповой манере, с характерным для сегодняшнего дня звуковым натиском, меня насторожили и скорее оттолкнули. Но уже следующие дали понять, что здесь все сделано с умом. Бессмысленно за два часа экранного времени пытаться передать роман, где письменное слово рождает свой воздух домысла и воображения. Джо Райт находит простую метафору: разворачивается хореография отлаженного общественного (чиновничьего, семейного) механизма, где каждый поворот головы протоколируется печатью, и почтенный муж, собираясь в опочивальню, столь же планомерно добывает из шкатулки предметы контрацепции. Разумно устроенная человеческая клеть.
Толстовская Анна Каренина — нарушение правил. Исполнительница роли Анны актриса Кира Найтли не соответствует романному описанию героини. Но в ее облике все против правил — чрезмерная худоба, крупный рот с откровенно обнажающимися кривыми зубами. Меж тем перед нами несомненная красавица и прелестница! Страстная любящая Анна — Кира Найтли в экранном танцевальном действе — воспринимается птицей в клетке.
Ласточка, как известно, в клетке не живет. А еще есть чайка, в которой также люди видят образ красоты и свободы. Чайки вообще не вьют гнезд, а яйца разбрасывают прямо на скалах. Станем ли мы за это обвинять чайку?!
Вронский в исполнении белокурого смазливого Аарона Тейлора-Джонсона сначала воспринимался опереточным героем. Помнился Василий Лановой в этой роли, думалось, его бы сюда, тогда противостояние двух мужчин — системного Каренина и стихийного Вронского — было бы серьезнее и острее. Но ход экранной истории убедил, что в контексте фильма с выбором актера все в порядке. Основательность, личностная сила в жестко выстроенной конструкции фильма Джо Райта должны быть только у Каренина, которого играет актер Джуд Лоу, обладающий такими данными. В Каренине все выверено, проштамповано. Он — часть общественного механизма, часть здания и он же — пленник клетки для человеков. Как положено, он семьянин и христианин. Общественно ответственный человек, примиряющийся, терпеливый. Да и любящий.
Каренин в исполнении Джуда Лоу оказывается абсолютным победителем всей этой любовной гонки, всего выставленного на обозрение любовного бойцовского противостояния. И, несмотря на страшную гибель обворожительной Анны — Киры Найтли, в финале на меня, зрителя, просто накатило чувство благодушия и умиления, как это бывает, когда зло наказано и правда восторжествовала. Алексей Каренин — Джуд Лоу, крепкий интеллигентный лысеющий мужчина, сидит в кресле с книгой в руках, а рядом, в чистом цветистом поле, играют дети: оставшаяся с ним неродная дочь Ани и кровный сын Сергей. Мальчик заботлив к маленькой сестре, и двум деткам, будто сошедшим с картин Венецианова, среди русского раздолья и дела нет, что у них разные отцы, и мамы почему-то нет, они растут с чудным папой, которой не забывает оторвать глаза от книги и с любовью посмотреть на чад своих.
На этом фоне совершенно очевидно: как бы ни была очаровательна Анна Каренина — Кира Найтли, эта мечущаяся в клети чайка, а все же она падшая женщина. Что Лев Толстой, по его изначальному признанию, и намеревался показать.
И только к ночи, с вызволенным отцовским чувством тепла и умиления уже к своим деткам, коих с Б-жьей помощью вырастил и ращу, подумал, что все так, да не совсем. Был бы Лев Толстой гением, он бы с абсолютной концептуаль­ностью выстроил модель, выявляя идею, тем более что нравственный вывод лежит на поверхности: о детях думай прежде всего, а для чего мы тут, если детей не вырастить?! Но Толстой не гений, Толстой — великий. Моралист в публицистике, в художественном творении Толстому, чтобы выразить мысль, как известно, нужно заново написать роман. Для величия концепция — та же клеть, она, как простота, как жизнь, как русские сказки, о двух концах. Поэтому, наверное, до сих пор имя, дела и почему-то теперь особенно семья Льва Николаевича многому человечеству просто житья не дают! Где-то в тихой уютной компании помянешь Толстого ненароком и слышишь в ответ такой силы негодование, будто люди век жили с ним по соседству и то ли межу не поделили, то ли им еще чего-то поперек горла!
Толстой в романе оставляет маленькую Ани, дочь Вронского, в семье Алексея Каренина, где живет и старший Сережа. Но никаких идиллических сцен нет. «Несчастный ребенок» — единственная характеристика новорожденной Ани, данная няней.
Система, общественная клеть с уходом из жизни Анны ведь никуда не исчезли. Маленькая Ани будет расти в молве, разрастающейся вокруг ее имени, достанется и Сереже как сыну растленной матери и самоубийцы. Пошатнулся аристократический лад, а за ним и весь национальный лад, и много чего самого невероятного стало случаться с женщинами и мужчинами на Руси. Так что на исходе XX столетия один из блистательнейших писателей, отвесивший последний поклон отчизне, в своей родной деревне на Енисее говорил мне тоном непререкаемым, что России больше не будет: будет страна с таким название и народ, но это будет не Россия и не тот народ. Я тогда думал, что он, восславивший свою деревню в слове, после возвращения на малую родину пережил глубокое разочарование, ибо его деревня стала пригородом, а отсюда и все человеческие изменения, произошедшие с сельчанами: здесь их, сельчан, почти не осталось, а живет в основном «сброс» города. Но теперь нет-нет, да и размечтаюсь, как то ли сам с женой, то ли литературный герой с подружкой махнем на необжитые земли или в иную галактику и создадим там любезную Русь. Чтобы не запирались двери домов, люди знали и пели свои песни, водили хороводы.
По существу, это и есть линия Левина в романе: своеобразное бегство от паутины государственного механизма, от проштампованной жизни. Возвращение к первозданному труду, к природе. Джо Райту в сжатую ленту удалось втиснуть историю Константина Левина: правда, именно втиснуть. Ирландский рыжеволосый актер Домналл Глисон также вряд ли подходит под описания Толстого. Но зато очень узнаваем для сегодняшнего дня: он похож на молодого неформала, из тех, кто книжки читает, думает или умничает: такой помечется, определится, да и давай в гору. Так что и здесь, полагаю, Джо Райт угадал. Тем более что Левин — Домналл Глисон еще и косить умеет (в фильмах косари обычно размахивают косой очень патетически, во весь экран, тогда как «пяточку» косы надо прижимать, как бы подсекать). Но в наше время, когда средства коммуникации доставляют иную жизнь на дом, так не спасешься: крестьянин ныне еще более смещенный в национальном самосознании человек, чем житель центров.
Моя фантазия с певучей Русью упирается в одну и ту же картину: рано или поздно на моей планете снова образуются общественные институты, суды, администрации и сонные охранники перед бесконечными шлагбаумами. И мысль улетает куда-то туда, где сущая и неповрежденная выпорхнула из тела душа Анны. Толстой никого не осудил, он со всеми и во всех героях своих. Но несчастная Каренина для него, может быть, больше чем героиня: душа, обретшая свободу.
…Так и видится, как душа Анны улетела в сербские пределы, где героически полег от вражьей пули любимый ее Алеша Вронский, защищая братский славянский непокорный народ. Там, в землях, где люди не забыли своих песен и нипочем им мировая клеть, в тени лесов Черногории витают их души ускользающими от глаза бестелесными птицами...
Владимир КАРПОВ, Россия



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции