АСТЕРОИД НОМЕР 2374

 Марина Гордон
 24 июля 2007
 4554
Атланты, как известно, держат небо. Одним из таких атлантов в русской поэзии был Владимир Высоцкий. Кстати, термин «авторская песня» придумал тоже он
Атланты, как известно, держат небо. Одним из таких атлантов в русской поэзии был Владимир Высоцкий. Кстати, термин «авторская песня» придумал тоже он. Это сейчас его записи можно купить в любом ларьке. А тогда, при жизни, были полторы пластинки — и невесть сколько неучтенных любительских записей, домашних и концертных. Их слушали все — от грузчиков до партийных боссов. Любовь к Высоцкому была всенародной, сословных рамок для нее не существовало. ...Я его хриплый голос помню лет с четырех. Когда к родителям приходили гости, всегда заводили огромный катушечный магнитофон. Там была «Банька», и я запомнила не столько слова, сколько совершенно каменное лицо дяди Вити, папиного друга. Огромный двухметровый богатырь, которому все двери в нашем доме были малы, дядя Витя говорил частой хохляцкой скороговоркой, громко смеялся и весело подкидывал меня, к ужасу мамы, под самый потолок на своих больших, мягких руках. Никакой хмель его не брал — он мог уговорить цистерну в два глотка, но после первых же аккордов делался вдруг очень сосредоточенным и тихим, глядел куда-то сквозь стену, иногда прикрывая лицо широкой белой ладонью... Когда я стала постарше, то узнала, что дядя Витя был в лагере — хоть и не по политической статье. Ну, да не все ли равно? В России каждый шестой мужик побывал на нарах, и Высоцкий своей песней попал в самый нерв. Есть поговорка такая: «У кого чего болит, тот о том и говорит». В России исторически «болит» у всех без разбору. Оттого-то у Высоцкого столько «профессиональных» песен. Он, кажется, никого не забыл — ни ментов, ни воров, ни зэков, ни солдат, ни моряков, ни летчиков, ни работяг. Сам не сидел, не летал и не плавал, но перевоплощался во всех своих героев с достоверностью зеркала. Высоцкий — это система Станиславского, доведенная до абсолюта. Что такое русская школа психологической игры? Это, по словам одного известного актера, значит, что артист «рвет жилы и плачет настоящими слезами, а потом должен выпить водки, чтобы прийти в себя, а перед этим — тоже выпить, чтобы выйти из себя». Во всем мире русской школой восхищаются, но перенимать не спешат — людей берегут. Это ведь и в самом деле страшно — играть Гамлета в триста двадцать первый раз! А хороший актер на Западе не дешевле политика. Но русская сцена никогда не измерялась в денежном эквиваленте. В стране, где сама жизнь то и дело оборачивается кровавым театром, все должно было быть взаправду, в том числе и смерть на подмостках. Вот так он и играл — а изумленная публика вскакивала с мест, крича: «Верим! Верим!» Его любили не только за песни, а за весь этот непрекращающийся спектакль — за удаль, за силу, за то, что постоянно нарушает, ни черта не боясь, все кондовые табу, которые остальные только мечтают нарушить; за драки, за жену-француженку, за то, что много пьет и, конечно, когда-нибудь плохо кончит. В Высоцком сошлись две главных направляющих сцены — высокий театр, выросший из древнегреческих мистерий, и площадная скоморошина. Он так легко переходил от одного к другому, что растерявшиеся власти никак не могли сообразить, под каким соусом его съесть. Все ждали, что Высоцкого вот-вот прищучат, посадят или сошлют, но ни того, ни другого не случалось. Ему сходило с рук больше, чем другим, — отчасти, наверно, потому что гэбэшникам и партийцам тоже нужны были его песни. Он пел об их гиблом и проклятом ремесле, выполняя извечное, старое, как мир, служение шута — человека, говорящего правду королям. А на Руси к шутам-скоморохам всегда было особое отношение. Поди разбери, то ли он и вправду шут гороховый, то ли юродивый — Б-жий человек, добровольный сумасшедший, отказавшийся от разума, чтобы под свист и улюлюканье толпы обличать грехи народа и его правителей? Место, занимаемое Владимиром Высоцким, было если и не свято, то освящено вековой традицией, и оставлять его пустым не следовало. В конце концов, много ли возьмешь со скомороха? Лучше подождать: глядишь, сам загнется. «Пятками по лезвию ножа» — оно для здоровья вредно, тише едешь — дальше будешь. Правда, размеренная жизнь никак не вписывалась в избранную роль. Инфернальность — одна из неизбежных черт русского таланта, положенная по сценарию, как колпак дураку или шпага герою. Высоцкий знал, на что идет, и даже пытался об этом спеть, подсчитывая, с оглядкой на предшественников, отпущенные сроки. Его просили «завязать», он вшивался — не помогло. И не могло помочь, потому что завязывать нужно было с Россией, с поэзией, с ролью скомороха — со всем, что составляло сущность его души. Ему предлагали уехать. «Зачем? Я не диссидент, я — артист»... Высоцкий никогда бы не смог научиться спасительной технике «лайф лайна», «линии жизни», помогающей актерам западной школы вовремя и без потерь выйти из любого образа. Согласно русской традиции, он предпочитал играть всерьез. Русской... Но ведь не секрет, что Владимир Высоцкий, с паспортной точки зрения, был русским наполовину. И — вот ведь штука! — у него, пропевшего, прохрипевшего о самых страшных вещах, творимых веком, о евреях нет ни строчки, кроме шутливой песенки про антисемитов. Что это — классический пример ассимиляции? Может, и так. Только ведь и Пушкин кроме «Арапа Петра Великого» ничего о своих соплеменниках не написал. Оба не знали ни языка предков, ни обрядов, оба жили в чужой традиции, зато воплотили ее в себе до малейшего грана, так, как не удавалось «чистопородным» носителям. В творчестве Высоцкого вновь подтвердился феномен «пришлеца», характерный для русской культуры. Если взять историю последних двухсот лет, мы увидим, что самыми русскими людьми, всем существом откликавшимися на любое движение, возникающее в глубинах той самой загадочной народной души, всякий раз оказывались инородцы. Как сказал поэт, «Русь понимают лишь евреи». Работенка, конечно, та еще, но ведь должен же кто-то ею заниматься! ...Потому-то и оплакивали его всей Россией. Поэтам открыта дата их смерти — эта истина столь же избита, сколь бесполезна. Несмотря на доверительные взаимоотношения с фатумом, настоящие поэты обычно уходят безвременно. Никто не ждал, что все кончится так внезапно. Высоцкому хватило славы, как прижизненной, так и посмертной. Я помню, как это выглядело: жадные экскурсанты на Ваганькове, толпы у Таганки, постеры в каждом киоске, брелоки, где он вместе с Мариной Влади, передачи с участием всех, кто хоть мельком его знал, — таких доброхотов, пытавшихся погреться на громком имени, набрался бы не один батальон, и каждый пытался вытащить на свет новые пикантные подробности: дескать, я с ним пил! От их откровенностей с души воротило, но защититься от них Высоцкий уже не мог. Масла в огонь подлила и книга, написанная вдовой покойного: «Владимир, или Прерванный полет». Она тут же стала нацбестселлером, ее не продавали в магазинах, зато отвешивали вместе с дефицитными Стругацкими по макулатурным талонам, а из-под полы она стоила двадцать пять рублей: не знаю, сколько это в нынешних условных единицах, но по тем временам — дико дорого. Ее читала и пересказывала вся страна. Это была первая в России книжка интимных откровений из жизни звезд: не лишенная драматической позы (как-никак, актриса сочиняла!), но вполне искренняя, книга Влади вызвала культурный шок, начисто отменив поговорку насчет «сора из избы». Любовницы, жены и секретарши куда менее крупных звезд отечественного театра и кино тут же бросились выворачивать наизнанку белье своих мужчин, быстро научившись делать деньги на скандале. Но пронзительная книга о Высоцком по-прежнему стоит особняком от всей слезно-постельной писанины последних лет. Судьба русского поэта в своем отечестве слишком однозначна, чтобы из нее можно было слепить мелодраму. Бум на Высоцкого, достигнув апогея в 88-м, вскоре схлынул: все приедается. Честно говоря, я испытала огромное облегчение, когда пузырь, раздуваемый вокруг его персоны, лопнул: нет ничего омерзительней спекуляции на мертвых. Остались, как всегда, фестивали и конкурсы, чьи участники через одного хрипят и сипят — простудились, наверно. Петь Высоцкого безумно трудно: авторскую манеру можно скопировать, не особенно напрягаясь, но той сумасшедшей энергетики, наполнявшей его песни, нет ни у кого. Она не поддается тиражированию. Остается одно — попытаться наполнить хорошо известные тексты собственным содержанием, вложить свою душу, но... Вы, наверно, в курсе, дорогой читатель, что культура нынче в кризисе. На дворе все еще постмодерн, а это значит, что Владимир Семеныча нам петь нечем. И все-таки его помнят. Аудио- и видеопленки с Высоцким долго не залеживаются. «Место встречи изменить нельзя» (как он там своим неподражаемым голосом говорит: «Хрен вам, а не Шарапова»!) по-прежнему в числе хитов. Дело не только в модной ностальгии по советскому прошлому. Дело в другом: в тоске по правде, по настоящей жизни, за которую и умереть не жалко, по воле, которой здесь, в России, никогда не было. Он рассказал нам о нас что-то очень важное, что-то такое, без чего нельзя. В восемьдесят пятом году между орбитами Юпитера и Марса был открыт новый астероид. В Международном каталоге планет он значится под номером 2374. Но кроме номера у него есть имя — Владвысоцкий. И снизу лед и сверху — маюсь между, Пробить ли верх иль пробуравить низ? Конечно, всплыть и не терять надежду, А там — за дело, в ожиданьи виз! Лед подо мною, надломись и тресни! Я весь в поту, как пахарь от сохи. Вернусь к тебе, как корабли из песни, Все помня, даже старые стихи. Мне меньше полувека — сорок с лишним. Я жив, двенадцать лет тобой и Г-сподом храним, Мне есть, что спеть, представ перед Всевышним, Мне есть, чем оправдаться перед ним. Последнее стихотворение Владимира Высоцкого


Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции