ОСЕННИЙ ПОДАРОК ФЕЙ

 Марина Гордон
 24 июля 2007
 4518
Это была большая пластинка в желтом конверте с красными буквами. Мама каждый вечер заводила ее, чтобы я не мешала проверять тетрадки. Под тихий, какой-то совсем невзрослый голос, под волшебные мелодии я успокаивалась, и весь следующий час меня не было «в природе» — я разрисовывала свои раскраски и слушала, слушала... Потом оказалось, что у многих моих друзей в детстве была такая же пластинка. Знакомство с авторской песней, точнее, с русской поэзией началось для нас с Новеллы Матвеевой
Это была большая пластинка в желтом конверте с красными буквами. Мама каждый вечер заводила ее, чтобы я не мешала проверять тетрадки. Под тихий, какой-то совсем невзрослый голос, под волшебные мелодии я успокаивалась, и весь следующий час меня не было «в природе» — я разрисовывала свои раскраски и слушала, слушала... Потом оказалось, что у многих моих друзей в детстве была такая же пластинка. Знакомство с авторской песней, точнее, с русской поэзией началось для нас с Новеллы Матвеевой. Мало кто знает, что Новелла Матвеева родом из литературной семьи русского Дальнего Востока: ее дед Николай Петрович Матвеев-Амурский был поэтом и автором первой «Истории города Владивостока». Ее дядя и младший брат Роальд — тоже поэты. А сама Новелла Николаевна появилась на свет в Царском Селе. Правда, семья задержалась там недолго — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы царскосельские феи опустили свои подарки в колыбель новорожденной. «Откуда я?» — спрашивает себя Новелла Матвеева в своей автобиографической книге. «...Как сейчас помню, меня в детской спальне оставляли на ночь одну. И тогда мне в голову начинали приходить разные мысли. Например, была ли я давно? Была ли я... много, много, много раньше? И где находится это «раньше»? В доме Матвеевых обитали музы — как минимум три из девяти. Не было радио, но постоянно звучали русские, цыганские, итальянские песни. Их пела мать Новеллы, Надежда Тимофеевна. У нее был звонкий романсовый голос. Она очень любила поэзию, прекрасно читала стихи. Именно из ее уст, в ее удивительной декламации Новелла впервые услышала Пушкина. Потом была война, когда «тусклой пылью обдавала тень войск, идущих на восток...» Девочка стала слепнуть — сказался авитаминоз, и тогда отец, единственный раз воспользовавшись привилегиями, которые давала должность политрука, взял Новеллу к себе в госпиталь. Ее кормили сырой морковью, чтобы спасти глаза. А пока лечили — открылось второе зрение.
Из трещин серых стен ползет зеленый мох – Такой живой-живой и юно-яркий! И в сумерках сырых растет огромный вздох Большого, темного, запущенного парка... Светляк сверкнул в росе, как быстрой мысли миг, И где-то задрожал прохладный голос птицы...
Кажется, только в девять лет можно услышать, что голос птицы в сумерках — прохладный. Новелла Николаевна скажет потом о своем детстве: «Я была очень взрослой, когда была маленькой...» Время было взрослое. Для страшного не было границ, кроме одной — книжной. Книги оказались последним прибежищем. Там, в госпитале, Новелла прочитала «Жизнь на Миссисипи» и «Гекльберри Финна». Там состоялось предназначение, и все, что было дальше, — уже стихи. Их критиковали, не печатали, но они упрямо пробивались через любые препоны. Для поэзии одного таланта мало. Нужна недюжинная воля, чтобы в быту огромной жуткой коммуналки верить в существование Зурбагана. Наверно, никому не досталось столько обвинений в эскапизме*, сколько ей — стойкому оловянному солдатику, никогда не бежавшему от жизни. «Мы, наша семья, жили вчетвером в шестиметровке и без отопления... я работала без выходных... по девять часов... точно король Лир, много недель провела под открытым небом... мне вообще нравилось — очень! — сравнивать себя с разными персонажами, мысленно погружаясь в другие века и переносясь в другие местности...» Это строчки из «Пастушеского дневника» — в юности рыбачка, морячка, отчаянная Мэри работала пастушкой: слово фарфоровое, а труд каторжный, и деться от него некуда. «Уйти можно только в смерть. Ведь только два места есть, два состояния: жизнь и смерть. А я хочу только лучшей жизни, и для себя и для других. Вот и все». Кстати, для построения лучшей жизни вовсе не обязательно городить революционный огород. Достаточно взять самые обычные, не обязательно красивые вещи и посмотреть на них чуть-чуть по-другому. Вот, например, «Девушка из таверны», в народе — «песня про гвоздик»: подумаешь, беда, любит-не любит. Нормальная мелодрама. Но когда в стихе, как в призме микроскопа, скрупулезно выводится в явь мельчайшая, точнейшая деталь — сперва гвоздик, потом след от него, потом уже вообще ничего, одно воспоминание — возникает совсем другой масштаб, не-микроскопический. Как в бинокле, если посмотреть с другого конца: все становится дальше и отчетливей. Нет, это не эскапизм. Это преображение, осмысление мира — творческий акт, где человек становится соавтором Б-га. Впрочем, без творчества можно обойтись, равно как и без Творца: семьдесят лет обходились, и хоть бы хны!
«Летучий голландец» на дрова пойдет, Кок приготовит нам на этих дровах Паштет из Синей Птицы...
Страшно, правда? Совсем непохоже на сказку. Больше — на сбывшееся пророчество: знали феи, что класть в колыбель. У древних греков было такое слово — «калокагатия», означающее неразложимое единство красоты и добра. В искусстве они видели источник, в котором человек, приобщаясь к прекрасному, освобождается от всего наносного, низменного, извращенного. Сегодня все наоборот, совсем как в Новеллиной песне:
Кругом суета, Мышь ловит кота, К мосту рукава пришиты... От всякой букашки ищет защиты бедный великан!
Социологи и культурологи ставят российскому обществу диагноз: аномия, утрата общих смыслов и всеми признаваемых ценностей. Герольды трубят, что все смыслы равны, что высокого и низкого нет, а приложение к искусству моральных мерок — анахронизм и безнадежное отставание от времени. У Новеллы Матвеевой, еще раньше причтенной современниками к безнадежным анахронизмам, хватает мужества, чтобы сказать:
Все едино? Нет, не все едино. В дебрях нет повторного листочка! Потому что если «все едино» – Значит, все «дозволено»! И точка.
Ей нечего терять, потому что, несмотря на известность, — Новелла Матвеева стала первым бардом, чью пластинку выпустил Апрелевский завод, — она ничего с века не поимела: ни богатств, ни почестей. Она не светится на презентациях вместе со звездами, не устраивает громких проектов, не издает пикантных мемуаров. «Шестидесятница» по временным меркам, Новелла Матвеева не вписалась в свое поколение: идеология диссидентства была для нее слишком политически карикатурной, слишком конъюнктурно доходной, генетически чужой. Как-то зимним холодным днем встретилась ей на переделкинской дороге дышащая жаром и паром из-под заграничной дубленки жена и муза одного из поэтических кумиров, «обличителей системы», и с веселым сытым удовольствием полюбопытствовала: «Не жарко ли вам, Новелла Николаевна, в такую погоду гулять в плаще?..» «Муза» заодно могла бы поинтересоваться, почему в таком же продуваемом всеми ветрами плаще шел рядом с Матвеевой дорогой ее муж, поэт Иван Киуру. 60-е и 70-е годы были для Новеллы Николаевны и Ивана Семеновича катастрофически бедными, заработок зависел от крайне редких публикаций и случайных заказов на поэтические переводы. Их общение с миром в то время чаще сводилось к общению с природой, органической частью которой они себя чувствовали. Им нередко случалось во время прогулки приостанавливаться на дороге, уступая путь бегущему муравью или неторопливому жуку. «Пусть парень пройдет», — говорили едва не в один голос... Нет, мир справедлив: каждому небеса посылают ровно то, что нужно. Одним — дачу в Майями и счет в швейцарском банке. Другим — дорогу с муравьями, стихи и верность до гроба. Жаль, что эти ценности редко совпадают. Будь я дочкой Ротшильда, непременно подарила бы Новелле Николаевне на нынешний ее юбилей пару-другую симпатичных теплых островов: чтоб и море, и дельфины, и стаи птиц на горизонте. Хотя она скорее всего откажется — и неудивительно. В ее жизни было то, что ни один волшебник не сотворит. Никому из русских поэтов не досталось долгой любви, любви — с равным, с таким же певчим. Только ей с Киуру так повезло. Вот и еще одна сбывшаяся сказка. 7 октября Новелле Матвеевой, лауреату Пушкинской премии 1998 года, исполнилось 70 лет. Люди пробегают по жизни, редко заглядывая даже в самих себя, не подозревая, какие запасы мыслей и чувств в них таятся, не узнав, кто же они такие на самом деле, и умирают в полном неведении о себе. И только поэт — это тот человек, который до конца прочитывает, проходит, исчерпывает себя до дна, не уставая в труде самопознания. В сущности, в этом странствии и находится всю жизнь Новелла Матвеева.
По материалам интернет-сайтов В оформлении статьи использован рисунок Леонида Берлина «Любовь»

*Эскапизм — стремление уйти от действительности, общепринятых норм жизни.


Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции