СМЕХ, А НЕ ГАРИК!

 Дмитрий Мельман, «МК»
 24 июля 2007
 3887
Матерщинник, хулиган, бабник, выпивоха и неисправимый жизнелюб. Самый веселый на свете антисоветчик, когда-то выдавший на-гора крылатое: «Вожди дороже нам вдвойне, когда они уже в стене». Поэт Игорь Губерман, элегантные четверостишия которого — «гарики» — разошлись на цитаты по всему Союзу, в свое время над властью посмеялся всласть. За что и получил сполна: пять лет лагерей и выдворение из страны стали достойной наградой за его свободный смех. Теперь он смеется издалека. Игорь Губерман — израильтянин и не так уж часто наведывается в родные края. Но россияне не забывают его и любят. Цитировать Губермана — признак хорошего тона
Матерщинник, хулиган, бабник, выпивоха и неисправимый жизнелюб. Самый веселый на свете антисоветчик, когда-то выдавший на-гора крылатое: «Вожди дороже нам вдвойне, когда они уже в стене». Поэт Игорь Губерман, элегантные четверостишия которого — «гарики» — разошлись на цитаты по всему Союзу, в свое время над властью посмеялся всласть. За что и получил сполна: пять лет лагерей и выдворение из страны стали достойной наградой за его свободный смех. Теперь он смеется издалека. Игорь Губерман — израильтянин и не так уж часто наведывается в родные края. Но россияне не забывают его и любят. Цитировать Губермана — признак хорошего тона. — Игорь Миронович, вас часто спрашивают: не жалеете, что уехали из Советского Союза? Я понимаю, этот вопрос вам до смерти надоел, тем более что на самом деле из Союза выехать вас вынудили обстоятельства... — Да нет, я и сам хотел уехать. Мы подали заявление еще в 78-м году. Просто я сел. — Это я все понимаю. О другом хочу спросить. Знаю, вы приезжаете сюда каждый год. Какие мысли чаще посещают: «Как жаль, что я не вернулся» или «Как хорошо, что не вернулся»? — Слов «как жаль» не было никогда. Я совершенно не жалею, что уехал, абсолютно счастлив в Израиле. «Какое счастье, что уехал» — бывает очень часто. Но Россию я люблю, к ней очень привязан и по-прежнему считаю ее второй родиной... — Уже второй? — Первая, вторая — это не важно. Обе. Нет, ну, в общем, конечно, я уже израильтянин. Когда говорю «домой» — имею в виду Израиль. О возвращении не может быть и речи, даже мысли такой не приходит. Тем более сейчас у вас так чудовищно похолодало... — «Похолодало» — в переносном смысле? — В переносном, естественно. Мне все время за Россию то страшно, то больно. А чаще стыдно. Сейчас стыдно. — За эти 15 лет к вам кто-то обращался с предложением вернуться? — Да, как-то на концерте в Красноярске я получил записку следующего содержания: «Мироныч, ты же русский мужик. Чего ты выпендриваешься — возвращайся». Разные люди в разговорах спрашивали, не хочу ли я вернуться. Но я так быстро и так резко отвечал: «Ни в коем случае», что очень скоро меня перестали об этом спрашивать. — Ваши «гарики» — некоторым образом автобиография? — В значительной степени, конечно. — То, что сейчас вы пишете в основном о старости, это чисто физиологическое или просто период такой? Может, пройдет время — и опять появятся «вино», «женщины»? — А куда же он пройдет, этот период? Он не пройдет — мне 68 лет. Нет-нет-нет, я по-прежнему пишу про женщин, про вино, про любовь, про все что угодно. Но — меньше значительно, а гораздо больше, конечно, про старость и, соответственно, про Б-га, про смерть. Возраст, понимаете ли. — Что-то не больно вы похожи на старика. Прямо-таки юношеский блеск в глазах. — Это есть, по счастью. Но это жалкие остатки по сравнению с тем, что было. — Если столько стихов посвящено пьянству, наверняка вы себя должны ощущать и называть... — Да-да — пьяницей, в чистом виде. Я понимаю, что это слово, во-первых, компрометирующее, а во-вторых, немножко медицинское. Но, вы знаете, врачи делят людей на практически непьющих, алкоголиков и бытовых пьяниц. Вот именно бытовым пьяницей являюсь и я, и практически все мои друзья. Потому что, обратите внимание, очень емкое понятие: бытовые пьяницы — те, кто в быту пьют. — Но в нашей стране, наверное, под такое емкое, как вы говорите, понятие подпадают едва ли не все. — Я встречал непьющих: очень неприятные и подозрительные люди, вам скажу. У меня даже был такой стишок: «Ох, я боюсь людей непьющих — они опасные приятели. Они потом в небесных кущах над нами будут надзиратели». А в годы, когда я жил по-настоящему, то есть в 60 — 70-е, непьющий человек был еще подозрителен и тем, что мог запросто оказаться стукачом. — Что же, все трезвенники — обязательно сволочи? — Совсем не обязательно. У меня есть товарищ, он врач, профессор, доктор медицинских наук. Не пьет всю жизнь. Но только потому, что просто не ловит от этого кайфа. И вы знаете, мне его очень жаль — он лишен одной из граней существования. — Когда выпьете, на героические поступки не тянет? — Ничего отличающегося от трезвого поведения во мне пьяном не наблюдается. Никакого особого куража и каких-то там нелепых поступков. — Но некоторые под этим делом склонны впадать в уныние, некоторые — в агрессию. А кому-то просто весело и хорошо. — Нет, вы знаете, я давно уже заметил, что в компаниях российских (вы наверняка это тоже знаете, несмотря на возмутительную молодость) просто более разговорчивыми люди становятся. По-моему, так вообще: общаться с человеком можно, только выпив с ним рюмку. А лучше — две или три. — Я знаю, вы счастливо женаты. Уже много лет... — Да, сорок лет уже. Чудовищный срок. — «Срок» — наверное, плохое слово? — Да нет, ничего. У меня с ним связаны определенные ассоциации, но ничего страшного. — Но брак — это все равно какое-то закрепощение, не правда ли? — Да, конечно. Это добровольное взятие на себя сужения горизонта своих возможностей. — Немного печально становится от ваших слов. — Совсем не печально. Труден лишь переход к этому сужению. Это как повешенный: сначала дергается, а потом привыкает к удавке и висит уже спокойно. А так... Жена до сих пор любит вспомнить и укорить, что я, женившись, по-прежнему стремился убежать в какие-то компании, с которыми привык общаться. Это не были разгульные компании, это были компании вполне высоких собеседников: писателя Славина, поэтов Френкеля, Аронова... Но я стремился убежать, не всегда зовя туда жену, еще и потому, что часть людей, не из тех, кого я сейчас назвал, ей была просто несимпатична. — Игорь Миронович, а жене тяжело было вас, грубо говоря, захомутать? Обуздать, приручить? — Но и мне было не менее тяжело — все же со своими характерами. — Но опять-таки, судя по стихам, у вас была довольно бурная молодость. — Я не склонен случайному человеку рассказывать детали своей молодости. Я думаю, моя молодость была молодостью обычного советского молодого человека. Молодость должна быть бурной, если не так — человека просто жаль. Надо сделать какое-то отпущенное тебе Б-гом количество глупостей и потом о них с наслаждением вспоминать. — Если говорить о пресловутых ошибках молодости, что вспоминается в первую очередь? — Все равно все в розовом свете. И потом, у человека есть Б-гом данная защита, которая называется «выборочное запоминание». Стираются в памяти все подлые поступки, трусливые поступки, неразумные поступки. И, как правило, если человек в зрелом возрасте вспоминает свою молодость, он уже довольно недостоверно ее вспоминает, неадекватно. — А первую любовь свою помните? Только достоверно. — Очень хорошо помню, их было несколько. — Как это? — А вы знаете, первая любовь — это бессилие, дикое страдание и в конечном счете всегда неудача. Вот они как раз наиболее остро и запоминаются. У меня было несколько первых, потому что все они были несчастливы ужасно. И ужасно похожи. Вот, например, я был влюблен в девочку, когда учился в девятом классе. А она — в десятом, и на меня не обращала ни малейшего внимания. Потому что просто насмерть была «сожжена» студентом-первокурсником. Который, разумеется, был полным дерьмом по сравнению со мной. Но предпочла-то она его. Потом произошла точно такая же история с другой девочкой... Сейчас, задним числом (а я-то видел их потом в замужнем состоянии), думаю: какое счастье, что эти девочки не ответили мне взаимностью. Но это сейчас, а тогда я страдал безумно. Написал дикое количество километров лирических стихов о том, какие подлые женщины и какие они неотзывчивые. Потом, конечно, все эти стихи утопил в помойном ведре. — После свадьбы женщины в ваших глазах что-то потеряли или, наоборот, приобрели? — Вы знаете, вместо ответа я могу прочитать вам один свой стишок. «Женился на красавице смиренный Б-жий раб. И сразу стало нравиться гораздо больше баб».
Печатается в сокращении



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции