Повод пообщаться

 Наоми Зубкова
 18 июня 2019
 1452

Фильм режиссёра Сергея Ливнева «Ван Гоги», где в главных ролях снялись Алексей Серебряков и Даниэль Ольбрыхский, точно не оставит равнодушными тех, кто задумывается о собственной старости, наблюдает стареющих близких или всю жизнь сражается с внутренними конфликтами, напрямую или косвенно порожденными отношениями с родителями. О фильме, названном критиком Андреем Плаховым буйным «половодьем чувств», хочется думать, обсуждать его…  

Однако с кем мне ни доводилось заговорить об этой картине, никто не мог объяснить – почему «Ван Гоги»? Из титров ясно, что так называется некий израильский проект по работе со стариками, в который режиссер поместил своего героя – художника-неудачника в финальных сценах. И все же: почему «Ван Гоги»?

Разгадка пришла откуда не ждали.
С 1 по 13 мая один из бруклинских еврейских общинных домов — Edith and Carl Marks Jewish Community House of Bensonhurst – принимал у себя израильского специалиста по работе с пожилыми людьми Сашу Галицкого, автора проекта «Ван Гоги».
Так мне представилась возможность побывать на занятии прославленного заморского гостя и даже с ним поговорить.

Справка
Саша Галицкий родился в 1957 году в Москве, где и получил художественное образование в области скульптуры и графики. Начинал как графический дизайнер. В 1990-е годы переехал в Израиль. Преподавал в мастерских графики академии искусств «Бецалель» в Иерусалиме, был арт-директором Центра учебных технологий Израиля в Тель-Авиве, основал детскую художественную студию. Потом бросил все эти занятия и вот уже 18 лет преподает резьбу по дереву в домах престарелых. Средний возраст его учеников — 80-100 лет.
Почему с ним произошла такая метаморфоза, сам Галицкий каждый раз объясняет по-разному: то намекает на сложные отношения с собственными родителями, то, напротив, на то, что пошел по стопам матери-врача, которая всю жизнь пыталась облегчить страдания больным людям – и он делает подобное, но своими средствами…
И неважно, в какой из легенд больше правды. Главное, что нынешнее дело Галицкому явно удается.
Он не только сам работает с пожилыми людьми, но и старается передать свои знания как специалистам в области арт-терапии, так и молодым людям, которым предстоит общение со стареющими родителями. Для российских специалистов в области арт-терапии Галицкий подготовил курс лекций онлайн. Свои наблюдения и «советы для взрослых детей» собрал в книгу «Мама, не горюй», которую переиздал во второй раз.

Наш разговор, происходивший во время уборки класса после занятия, начался с места в карьер и складывался довольно сумбурно.

– Почему родитель раздражает больше, чем чужой старик?
– Со своим стариком действительно иначе. Кто знает, когда пора перестать воспитывать своих детей, когда надо уже отпустить сына или дочь? Родители редко готовы остановиться. Другие его считают взрослым, а родители видят в нем ребенка и продолжают наставлять, ограждать… То есть отношения родитель — ребенок никогда не заканчиваются. Поэтому отношения со своими родителями всегда особые, иные. При этом они хорошо знают твои болевые точки, твои неуспехи – и им очень легко наступать на этот мозоль и объяснять теми, старыми, неудачами твои теперешние промахи – или то, что они считают промахами, проколами. Поэтому со своими ты более обнажен и оттого, понятно, более уязвим.
У меня с мамой были сложные отношения: у нас очень похожие характеры.

– Создается впечатление, что Ваши непростые отношения с родителями уже после их ухода привели к тому, чем Вы сейчас занимаетесь – к работе в домах престарелых.

– Нет, это скорее красивая легенда, что у меня не сложились отношения с родителями, и я пошел к старикам, чтобы искупить застарелое чувство вины.

– Вы сами эту легенду придумали.

– Да, отчасти в этом что-то есть. Я действительно уехал от мамы в другую страну, потому что она очень доминировала, мне мешало ее желание мою судьбу подправить и улучшить. Но со временем после моего отъезда отношения наладились, в чем определенную роль сыграла география – физическая удаленность друг от друга. К тому же я научился перешагивать через больные темы. И я, и мама знали, о чем нам лучше не говорить.

– Мне казалось, что дети чувствуют себя виноватыми в том, что не уделяют родителям должного внимания – и отсюда в них копится раздражение. Ведь чем слабее родители, тем ограниченнее их мир, и тем больше они нуждаются в детях, способных немного раздвинуть стены их дома, отвлечь от наступившей немощи.

– У этого раздражения множество разных составляющих. И если понимаешь причины напряжения, то с этим что-то можно делать.
К примеру, приходит сын к родителям – и на него выливается ругань. И надо понять, что не ты причина этого извержения, а ты, как говорится, попал под руку человека, занятого собой. Агрессия его направлена не на тебя, а на самого себя – он досадует оттого, что теряет силы, теряет способность нормально жить. И когда ты это понимаешь, тебе легче с ним общаться: ты не принимаешь негатив на себя и не обращаешь на этот негатив внимания. Это главное.
Молодые люди не понимают, что такое старость. Трудно понять, что ощущает человек, когда его начинает подводить самый главный агрегат – тело. Это можно в полной мере понять, только оказавшись в той же шкуре – в шкуре человека, осознавшего, что пик его жизни, его возможностей уже миновал, что теперь с каждым днем у него будет все больше и больше потерь, недостач.
Мне в результате ежедневного общения со стариками удалось – и то лишь краем глаза — заглянуть в их мир. Каждый день я спрашиваю у них, как дела. И вижу, что для пожилых людей время идет по-другому. К примеру, теперь он за 20 минут доходит туда, куда раньше шел всего лишь 5. Теперь ему трудно делать самые элементарные вещи, которые раньше делал автоматически, не замечая.

– Естественное стремление молодого человека — спрятаться, оттянуть встречу с печалью старости. Почему Вы двинулись в противоположном направлении – пошли со старостью на сближение?

– На мой взгляд, есть два типа людей: одним легче приблизиться к боли, другим – проще дистанцироваться от нее. Есть люди, которые не могут оказать поддержку тому, кого постигло несчастье. Им надо отойти и переждать острый момент. Другие – приближаются сразу. Я отношусь ко второму типу: подхожу близко, когда чувствую, что это кому-то нужно.
Наши занятия – это не создание художественного произведения, а установление духовной связи, которая поддерживает участников.
– А как Вы чувствуете себя после этих занятий? Приподнятым или измотанным?

– Я всегда энергию отдаю и прихожу в себя потом часа два-три. Поначалу я не был к этому готов. Будучи арт-директором крупной фирмы, работал по 10-12 часов — людьми руководил, сложные задачи решал. Но нынешней моей работой больше 3 часов кряду заниматься невозможно. 

– Вы работаете только с пожилыми людьми?

– Раньше работал еще с инвалидами.
Но вот от работы с детьми отказался. Сегодня он занимается спортом, завтра искусством, послезавтра шахматами. Моя энергия детям, по всей видимости, не нужна.
А пожилым людям нужна. У меня довольно много тому подтверждений.

– Как вы управляетесь со старческой обидчивостью, которая на занятиях творчеством, наверняка, проявляется чаще обычного?

– Я не прихожу чему-то учить или устанавливать правила. Если только я допускаю какой-то конфликт – или между ними, или с собой, я восстанавливаюсь в десять раз дольше. Так что я просто себя жалею – и никаких конфликтов не допускаю.
Конфликт возникает, если я стою на своем и пытаюсь что-то в своем подопечном изменить. Но я ничего такого не делаю. Я готов бесконечно отступать-уступать, уходить от конфликтной темы, если я чувствую, что что-то зреет. В этом и состоит мой профессионализм.
Чувство ярости съедает прежде всего тебя самого. И если ты действительно воспринимаешь возникшую ситуацию как конфликт между тобой и твоим учеником, то ты сам себя пожираешь. Я себя люблю, щажу – у меня внутри нет конфликта.
Я же не учитель, не обещаю научить чему-то. И ко мне приходят не учиться. А общаться.

– Но они увлекаются и хотят стать Ван Гогами. Вы только что провели занятие – и каждый хотел, чтобы у него получилось хорошо.
– В этом и фокус. В мастерской мы снова становимся детьми.
Я очень быстро понял, как говорить со стариками. Например, я абсолютно всех называю на «ты». Некоторые говорят, что надо обязательно обращаться по имени-отчеству. Но это отодвигает, разве уважение в отчестве? Я общаюсь глазами. Я не считаю, что им нужны почитатели. Им нужны друзья-хулиганы, которыми они сами были когда-то. И я им друг, а не медработник.

– Литературная работа для Вас не главная, ее задача в основном изложить свою теорию взаимоотношений взрослых детей с родителями.

– Я вижу многих людей, говорю с ними, какие-то истории меня потрясают. Начинаешь понимать скрытые причины того или иного поведения. Узнаешь истории, наложившие отпечаток на его судьбу. И все это проявляется в работе. Один из моих подопечных рисовал всем огромные глаза – и я далеко не сразу сообразил, что это потому, что он почти ничего не видит.
Когда улавливаешь эти взаимосвязи, многое становится понятнее и работать легче.

– Вы наблюдаете опыт старения. Это же очень индивидуально, каждый человек – свой опыт...

– Я про это думаю, говорю, пишу.
Бывает, спрошу у 96-летнего человека: тяжело ли стареть?
И слышу в ответ:
– Тяжело.
– Когда начал стареть?
– Полгода назад, когда заболел.
И невозможно создать универсальный календарь старения, как и нельзя контролировать собственное старение.
Тут многое зависит от везения.
Нетрудно составить календарь развития младенца: когда начнет держать головку, когда улыбнется, перевернется, поползет, первый зуб, первый шаг. Обратный процесс значительно более индивидуален. Если с младенцем можно ошибиться на месяц-другой, то при описании старения погрешность – в десятилетия. Картину своего старческого будущего написать невозможно.

– И как действует в этом контексте арт-терапия?

– Не вредит.

– Можете ли Вы написать потрет своего ученика? Кто, какой тип людей к Вам идёт?

– Те, кто хочет и готов общаться. В домах престарелых 90% обитателей сидят в холлах, перебрасываются отдельными словами, смотрят телевизор. А 10% участвуют во всех кружках, какие только им предлагаются – рисуют, поют в хоре, танцуют, шьют.
Недавно я заметил, что выходцы из России – во всяком случае, у нас, в Израиле – совсем не такие, как все остальные: они категорически не готовы развлекаться. Их время должно быть потрачено с пользой – с внуками посидеть, денег заработать.
Я работал в дневном центре для пожилых людей, но русских увлечь не смог. Звал их, предлагал попробовать разные материалы, разные техники. Им все это казалось незначащей ерундой.
Американские «русские» — по моим впечатлениям – намного менее зажаты, чем наши израильские. Не исключаю, что причина – иммигрантский стаж. Многие из посетивших мои занятия в Бруклине эмигрировали еще в 1980-е, они, вероятно, лучше акклиматизировались.

– Так почему же Ван Гоги?

– Так придумалось.
Люди делают работы, а мы, я и моя помощница Таня, складываем эти работы в художественные проекты. На мой взгляд, каждый человек, который берет в руки кисть, молоток или стамеску, достоин того, чтобы его работу увидел мир. Один из таких замыслов, который был продолжен в бруклинском общинном центре – проект «Ван Гоги».
В 2013 году мы с Таней предложили восьмидесяти пожилым людям, которые работают со мной по дереву, сделать копию одного портрета, написанного Ван Гогом.

Тогда же я написал об этом художнику.
«Дорогой Винсент! Узнал, что у тебя совсем недавно был ДР-160. Поздравляю тебя. Я тобой горжусь. Прости, что не успели к юбилею, но мы с моими престарелыми учениками готовим тебе небольшой презент. Это займет некоторое время — ты же понимаешь, что люди они немолодые.
Винсент, ты стал современным символом прижизненного неудачника, который после смерти стал мировым идолом, ты — вечное оправдание современных художников-лузеров, которые мечтают о посмертной славе. А эта красивая сказка про отрезанное ухо?! Замечательный московский музыкант Андрей Сучилин вообще предложил мне делать с учениками деревянные протезы твоих отрезанных ушей. Согласись, это очень круто.

Помнишь? Мои деды решили сделать маленький деревянный рельеф размером А4, используя картину в качестве шаблона — и отдать рельеф мне насовсем. Обычно они не отдают своих работ. Зацени? Пока рельефы у меня полежат. А я уже потом, при случае, как-нибудь тебе передам. Не горит.
Уверен, что твой “Портрет дядюшки Тангу”, который совсем скоро начнут вырезать из дерева все старики мира под моим руководством — это ведь тоже символ. Дядюшка Тангу, владелец небольшой лавки художественных материалов, первый в мире попытался продавать твои картины. У него тогда ничего не получилось.
Время не пришло.
Вообще, эта история должна рассказывать про бесконечную рутину, про старых наивных художников, где за кадром остается их — и моя — жизнь и смерть.
Надеюсь, тебе понравится наша идея.
Обнимаю тебя,
Саша Галицкий».

А когда работы были завершены, мы сложили их в одно большое панно, которое в 2016 году было представлено в Манеже в Москве на выставке, посвященной 25-й годовщине возобновления дипломатических отношений между Россией и Израилем.
Этот проект продолжается.
США – пятая страна после Грузии, Литвы, Черногории и России, которой мы предлагаем принять участие в этой работе. Однако, поскольку выездные мастерские резьбы по дереву организовать очень сложно, нашим заграничным участникам мы предлагаем сделать гравюру, вырезав тот же самый портрет на восковой табличке…

Первый оттиск забирает с собой автор, второй – Саша и Таня. На своем экземпляре они пишут имя автора, откуда он родом, когда эмигрировал, чем занимался. Из Бруклина они привезли свыше сотни гравюр и столько же жизненных историй.
С сотрудниками общинного центра Галицкий провел методическое занятие и надеется продолжить сотрудничество. В частности, им он адресует онлайн курс, который строит на своих книгах, на опыте американских арт-терапевтов, тесно работающих со старостью, и в который включает разные техники, не ограничиваясь резьбой по дереву и воску.
И планирует через год снова приехать в Бруклин. Правда, надеется получить в следующий раз больше свободы – не быть так зажат временными рамками.

– Круто, что за 10 дней на наших занятиях побывало так много народу, — заключает Галицкий. — Однако контакт, который удается установить за два часа, слишком поверхностный. Ничего другого за такой короткий срок не добьешься, и это очень печально. Ведь наше предприятие не про Ван-Гога и не про воск, а про общение. Именно общение помогает, расслабляет и держит всех нас на плаву: на мой взгляд, общение людей – самое важное в жизни.
Наоми Зубкова
Фото автора



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции