Пассажир тоталитарного поезда

 Ирина МАК
 26 августа 2021
 2983

40 лет назад вышел фильм Иштвана Сабо «Мефисто» — первая часть его трилогии, вытаскивающей на поверхность вечную тему отношений художника с властью и показывающий, как нормальный, адекватный человек переходит на службу абсолютному злу. Рассматривая этот механизм на примере главного артиста Третьего Рейха, режиссер имел в виду и свою судьбу, и будущее, потому что картина по сей день не утратила актуальности — мы смотрим ее, думая о себе.  

Фашизм обыкновенный
«Для меня это было не просто великолепное кино (две премии на Каннском фестивале и «Оскар» за лучший иностранный фильм), — писала в своей книге «Зубы дракона» Майя Туровская, прославленный киновед и сценарист, вспоминая московскую премьеру «Мефисто», — но и один из самых содержательных ответов на вопрос, с которого мы с Юрой Ханютиным ­когда-то начали придумывать сценарий под соответствующим названием: «Обыкновенный фашизм». Как обычный, нормальный человек становится соучастником?»
Стоит напомнить для справки, что именно Туровская с Ханютиным придумали «Обыкновенный фашизм» и уговорили Михаила Ромма взяться за режиссуру — Майя Иосифовна была уверена, что не чувствуй себя Ромм в тот момент в опале (наложили вето на некий сценарий), он вряд ли бы согласился. Но советский «Обыкновенный фашизм» был завершен в 1965-м в СССР, в условиях запрета на все — авторам пытались, например, запретить употреблять слово «еврей». И события последней вой­ны были слишком близки, чтобы переходить от частностей к общему, и многого в условиях цензуры просто нельзя было показать и сказать. А полтора десятилетия спустя не то что стало можно, но все же ситуация и в Советском Союзе, и в социалистической Венгрии, где жил Иштван Сабо, была другой. Да, СССР оставался империей зла — и теперь, похоже, стремится вернуть себе этот статус, — и шла вой­на в Афганистане, и политических заключенных хватало. Но на Московском кинофестивале 1981 года показали «Мефисто», и сразу же картина, пусть и в урезанном на 20 минут виде, вышла в прокат. Почти одновременно с премьерой в мире, где она тоже произвела, как теперь бы сказали, вау-эффект.
И в том же 1981 году, в январе, произошло событие, имеющее отношение к «Мефисто» — после многих лет запрета, наложенного на родине писателя на одноименный роман Клауса Манна (1908–1949), по которому снят фильм, издательство Rowohlt Taschehbuch наконец его выпустило. Первый тираж — 25 тысяч — попал в магазины без рекламы, за несколько месяцев продали почти 500 тысяч экземпляров, и выход фильма пришелся на счастливое время, когда книга возглавляла на Западе список бестселлеров. Текст, понятно, отличается от кино, но они очень близки. Читая роман, а особенно глядя на экран, трудно поверить, что сочинено это все не после вой­ны, и даже не в 1938 году, а в 1936-м, когда ­кто-то еще питал надежды, и будущие жертвы не торопились спасаться, хотя еще могли выбраться из страны.

На экране и в жизни
— При национал-­социализме вы были интендантом Прусского государственного театра. По отношению к этому периоду жизни у вас совесть спокойна?
— Да, абсолютно. Единственным местом, где мы все могли чувствовать себя уверенно, была сцена. Находясь в этой координатной сетке, я всегда точно знал: когда я произношу реплику, сзади открывается дверь и входит дама в зеленом платье — а не эсесовец. Вот что стало определять мой взгляд на театр: порядок, точность, исключение случайного.
Это фрагмент интервью реального актера Густафа Грюндгенса (1898–1963), ставшего прототипом Хендрика Хёфгена, героя романа и фильма. Он был именно Густаф, а не Густав — изменил в имени букву, подчеркнув свою уникальность, как и Брехт, превратившийся из Бертольда в Бертольта. Они были, кстати, почти ровесники, и начинали одновременно. Обстоятельства жизни, воспроизведенные в романе и, соответственно, в кино, так близки к реальным, что несмотря на выдуманные имена персонажей, все они узнаваемы.
Автор романа в фильме (и книге) тоже присутствует — это эстет Себастьян, друг детства Барбары, первой жены героя, уехавшей из Германии, как только запахло нацизмом. А Барбара — это на самом деле Эрика — сестра Клауса и старшая дочь Томаса Манна, успевшая в течение трех лет побыть женой настоящего Грюндгенса. Персонажи романа, написанного Клаусом Манном уже в эмиграции, по заказу одного голландского издательства, были настолько буквально списаны с прототипов, что Томас Манн счел эту документальность недостатком. При том, что сам он в «Будденброках», за которые получил в 1929-м Нобелевскую премию, тоже ведь списал характеры героев со своих родных.
Где же тут, спрашивается, евреи? Да везде. Преследования иноверцев — фон, на котором развивается действие. «Если даже нацисты придут к власти, — говорит Хёфген, — с какой стати мне бояться? В конце концов, я не еврей». «И что эти евреи задумали против Германии? — спрашивает его подруга, чернокожая танцовщица, родившаяся и выросшая в Гамбурге и всю жизнь считавшая себя немкой. — Все о них только и говорят». Евреями были почти все, кто имел отношение к этой истории в реальной жизни. Прежде всего, Клаус и Эрика Манны, у которых, в отличие от их друга Грюндгенса, не было выбора, бежать из Германии или остаться: их мать, жена Томаса Манна Катя Манн, в девичестве Прингсхайм, происходила из семьи еврейских промышленников и банкиров.
Еврей и сам Иштван Сабо, родившийся в 1938-м в Будапеште — семья скрывалась все годы фашистской диктатуры Салаши. О чем напоминает его картина «Вкус солнечного света» (1999), рассказывающая о нескольких поколениях еврейской семьи.
И в фильме у Хёфгена есть друг-еврей, тоже актер, бежавший из Гамбурга и живущий в его берлинской квартире. Это тоже правда — экранный Хёфген, как и реальный Грюндгенс, не был злодеем. Спасал кого мог, давал деньги, на которые, пока граница была открыта, ­кто-то успел уехать. Презирал политиков, смеялся над Гитлером, который в фильме, кстати, ни разу не назван по имени — лишь «этот хвастливый тип». И Геринг не назван, хотя понятно, что маршал, покровительствующий артисту, он и есть.
Идея Иштвана Сабо была не в том, чтобы предъявить зрителям героя, превратившегося в исчадие ада. Напротив, он хотел показать талантливого человека, который всякий раз делал выбор, подталкивавший его к преисподней. Роман и фильм показывают, как это произошло. Просто — «никто из нас не верил, что это все надолго», как говорит Хёфген.

Хочет зла, но совершает благо
Настоящий Грюндгенс был выдающимся актером, бессчетное число раз играл Мефистофеля и сам ставил «Фауста». Гамлета тоже играл, но Мефисто был его альтер эго. Вымазанное белым гримом лицо Грюндгенса, с углами нарисованных бровей, заимствованное Сабо для фильма, вошло в историю театра.
Вот как описывает единственную советскую гастроль Грюндгенса — представьте, было и такое — все та же Майя Туровская: «В 1959 году в помещении Детского театра, что на Театральной, нам посчастливилось увидеть знаменитого Густафа Грюндгенса в его коронной роли. Он был уже немолод и прежней танцевальной грации, запечатленной Манном, убыло. Не только возраст, но и опыт жизни отяжелил образ плута и весельчака обертонами язвительной, почти мрачной иронии. С самой песенки о блохе, которой он подыгрывает на дудке, выхваченной из воздуха, ясно, что людишки не вызывают в этом сыне преисподней ничего, кроме боли и желчной горечи: «Творенье не годится никуда!», как весьма вольно и смягченно перевел слова Мефисто Борис Пастернак».
Невозможно представить себе эмоции Клауса Манна, дожившего до момента официальной реабилитации Грюндгенса, случившейся в том же 1949-м, когда писатель ушел из жизни — добровольно, от овердоза.
Но еще в 1946 году Клаус Манн видел Грюндгенса на сцене и стал свидетелем его абсолютного успеха: «Сцена была усеяна цветами, зрители пребывали в восторженной истерике… И вот он снова стоял там, сияющий и харизматичный, в белом галстуке, светлом парике и ярком гриме; бесспорный кумир Берлина до нацистов, при них и после». Было отчего покончить с собой.
Эрика Манн тщетно пыталась опубликовать роман брата, но лишь в 1956-м откликнулось единственное гэдээровское издательство Aufbau-­Verlag. А потом наследник Грюндгенса, умершего в 1963-м, подал в суд, пытаясь восстановить его честное имя, опороченное книгой. И в 1971-м на издание романа на родине автора было наложено вето, продержавшееся до 1981 года. Туровская пишет, что в Западную Германию «Мефисто» просочился как «тамиздат».
Но именно немецкий язык в этой истории важен. В фильме герой, оправдывая свою не-эмиграцию, восклицает: «Мне необходим мой язык, мне необходима моя родина!!». А ведь были великие актеры — тоже немцы, не евреи — оставившие страну, та же Марлен Дитрих, начинавшая одновременно с Грюндгенсом у Фрица Ланга. Но трудно вырвать себя из объятий власти и публики. Грюндгенс не смог, не захотел, как тогда же не захотел этого великий дирижер Вильгельм Фуртвенглер, о котором Иштван Сабо лет через 20 после «Мефисто» снимет замечательное кино «Мнения сторон». И завершит им разговор о художнике и власти, начатый в «Мефисто» и продолженный в двух других частях «немецкой трилогии» — «Полковнике Редле» и «Хануссене». Все три фильма объединяет не только тема и эпоха. Их объединяет фантастический актер, ставший лицом кинематографа Сабо — Клаус Мария Брандауэр, он же Клаус Георг Штенг, взявший для сцены фамилию матери.

Акт покаяния
Звезда австрийского театра, артист и режиссер Клаус Мария Брандауэр был до «Мефисто» не слишком известен за пределами Австрии. Хотя даже в СССР показывали в 1970-х многосерийный телефильм «Жан-­Кристоф», с ним в титульной роли.
В поисках своего Мефисто Сабо отталкивался как раз от языка — понимал, что ему нужен немецкоязычный актер. Ему порекомендовали шестерых, из театральной среды. Сабо приходил на спектакли без предупреждения и делал выводы. А потом был просмотр Брандауэра, который роль и получил. И обрел возможность не только обессмертить свое имя, но как будто ответить за все, что творила Австрия после аншлюса, да и после вой­ны, когда, сказавшись жертвой, продолжала признавать легитимной ариезацию еврейской собственности и прочие преступления режима. Австрийским интеллектуалам по сей день приходится отдуваться за демонстративное нераскаяние родины, и Брандауэр, родившийся в 1944-м и в полной мере вкусивший наследие фашизма, оказался среди них.
Ответить — только не за страну, а за себя — смог в этой истории и сам Иштван Сабо, у которого оказался собственный опыт сделки с властью. «Я всегда очень завидовал скандинавам, — признался он ­как-то. — они могли в искусстве заниматься изучением души, как это делал Бергман. У нас такой возможности не было исторически. Через дом каждой венгерской семьи прошел тоталитарный поезд».
В 1956 году, во время революционных событий в Венгрии, ему было 18. Студент Академии театра, музыки и кино, он участвовал в волнениях, попался, и проведя под арестом несколько дней, подписал обязательство «стучать» на своих.
Их подписывали в подобных ситуациях многие — и в СССР, и в Венгрии, и в Чехословакии. Единицы рискнули об этом рассказать добровольно, но в основном, если кто и рассказал, то — как Иштван Сабо — после того, как все открылось. В 2006 году венгерский еженедельник «Жизнь и литература» опубликовал материал «Идентификация агента» — о Сабо, бывшим информатором. Назавтра он дал интервью, в котором сообщал, что работа на госбезопасность была актом защиты друга, которого засняли на площади Республики.
Многие не поверили, поднялась волна возмущения, которую однако быстро удалось погасить — чуть ли не все выдающиеся деятели искусства страны выступили в защиту режиссера, посчитав, что заслуги его позволяют забыть о грехах. Но понятно теперь, почему эта тема так волнует режиссера, что он все время к ней возвращается. Сабо говорит, что «у фильма такая же роль, как у вакцины». Если это так, можно допустить, что от тоталитаризма «Мефисто» тоже способен спасти.
Ирина МАК



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции