ЛЕВКА-ДУЭЛЯНТ

 Максим Гинден
 24 июля 2007
 3786
Так прозвали когда-то моего фронтового товарища Леву Готфрида. Почему «дуэлянт», расскажу позже. А начну с того, что в мальчишеской жизни Левы совпали однажды два события — его 16-летие и начало Великой Отечественной войны. Предугадать это совпадение никто, конечно, не мог. Но бабушка, словно предвидев что-то, еще накануне подала домочадцам на ужин кое-что из своих вкусных приготовлений — фаршированную рыбу, традиционный «цимес» и сдобные булочки с маком
Так прозвали когда-то моего фронтового товарища Леву Готфрида. Почему «дуэлянт», расскажу позже. А начну с того, что в мальчишеской жизни Левы совпали однажды два события — его 16-летие и начало Великой Отечественной войны. Предугадать это совпадение никто, конечно, не мог. Но бабушка, словно предвидев что-то, еще накануне подала домочадцам на ужин кое-что из своих вкусных приготовлений — фаршированную рыбу, традиционный «цимес» и сдобные булочки с маком. В тот вечер Левка, осознав себя наконец-то взрослым, выпил единым махом первую в своей жизни стопку водки. Заметив это, отец даже вскрикнул от удивления. Но тут же и добавил примирительно: «Молодец! Настоящий мужчина! Только никогда не напивайся как сапожник». При этих словах все засмеялись, потому что сказаны они были в доме потомственных полтавских сапожников, где уже и сам Левка почитался как вполне приличный мастер. В общем, поужинали весело. А наутро вся жизнь перевернулась — радио сообщило о нападении немцев. Отец Левы, Давид Яковлевич, согласно предписанию в военном билете, должен был тотчас же явиться в военкомат, и Лева, естественно, пошел его провожать. Добрались они до военкомата почти бегом. Там старший Готфрид сразу же получил приказание идти во двор на построение, а младший, наспех попрощавшись с отцом, и не подумал возвращаться домой. Увидев в зале окруженного толпой военкома, он протолкнулся вперед, схватил того за рукав и заорал: «Дядько полковник! Отправьте и меня на фронт против Гитлера!» При всей своей занятости и озабоченности военком не смог не улыбнуться, увидев перед собой тощего чернявого мальчишку с горячими цыганскими глазами. — Подрасти маленько, хлопчик, тогда отправим, — сказал он. — А зачем ждать, я на фронте подрасту! — взмолился Левка. Но полковник уже отвернулся от него, занявшись делами поважнее. А Левка не мог уже отступиться. Он стал ходить за военкомом по пятам, поджидал его у дверей кабинета, перехватывал где-нибудь в коридоре и все время канючил: «Ну, я прошу вас, дюже прошу!» И кончилось тем, что полтавский военачальник сдался. «Вот, возьми, — сказал он, сунув Левке листок из отрывного календаря с какой-то записью, — завтра же явись по этому адресу. Призвать тебя как малолетку не имею права. А сыном полка можешь стать. Только смотри — не подведи!» Вот так и началась военная карьера Льва Готфрида. Впоследствии он не раз с удовольствием вспоминал, как ему удалось «умотать» полтавского военкома. Но это, повторяю, произошло в первый день войны. А меня судьба свела с Готфридом уже в 44-м, когда наступавшие советские войска приближались к Варшаве. Помнится, в те майские дни нашу дивизию, изрядно потрепанную в боях, вывели с переднего края в ближний тыл для переформирования. Расположились мы в небольшом западноукраинском городке Холобы, почти не тронутом войной. И надо ли говорить, каким воплощением земных благ показался он нам после нескольких месяцев окопной жизни. Появилась наконец возможность обосноваться не в блиндаже, а в нормальном доме, спать в кровати с подушками и одеялом, ходить в полный рост, не опасаясь стрельбы. Стали появляться среди нас новые лица — прибывало пополнение. И вскоре командир батальона, капитан Абашонок созвал офицеров, чтобы представить одного из новичков. Им оказался совсем молоденький офицер с мальчишеским лицом и погонами старшего лейтенанта. Стоя на крыльце штаба рядом с комбатом, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, хмурил сросшиеся на переносице брови и тщетно пытался улыбнуться. Но не столько это привлекло к нему внимание и интерес, сколько его вылинявшая добела гимнастерка, на которой почти от воротника до самого пояса поблескивали эмалью и позолотой ордена и медали, да еще пестрело несколько разноцветных, желтых и красных, ленточек — свидетельств о ранениях. — Познакомьтесь, товарищи, — сказал комбат, — старший лейтенант Готфрид. Будет командовать первой ротой вместо погибшего лейтенанта Миндлина. — Хрен редьки не слаще, — буркнул себе под нос батальонный штабист Гурьянов, не любивший евреев. Но все же руку новому командиру он протянул и сухо представился: — Адъютант батальона старший лейтенант. Не знаю, расслышал ли Готфрид предыдущую реплику Гурьянова, тоже, кстати сказать, старшего лейтенанта, но к протянутой руке едва прикоснулся и ответил столь же кратко: — Будем знакомы. Надеюсь, сработаемся. — Нам бы лучше не сработаться, а своеваться, — криво усмехнулся штабист. — Надеюсь, и это получится, война еще не кончилась, — отрезал Готфрид и плотно сжал побелевшие губы. Вот этот колючий неприязненный разговор при первой же встрече и определил намного вперед отношения обоих офицеров. И трудно сказать, что тут было первопричиной — то ли подчеркнуто откровенное недружелюбие одного, то ли болезненная чувствительность другого. Видимо, все вместе. Готфрид понимал, что враждебность Гурьянова обращена не к нему лично, что за нею стоит определенное умонастроение. Но именно это его и злило, заставляло держаться подчеркнуто независимо. Да и как могло быть иначе? С полком, когда-то его усыновившим, он прошел многими военными дорогами — и теми, на которых, по горьким оценкам острословов, «наступали спиной вперед», и теми, где уже уверенно шли грудью вперед. За эти годы он изведал полную меру солдатских невзгод, набрался злости, а заодно и кое-чему научился. Однажды в критическом бою за село, преграждавшее путь к Днепру, ему удалось обмануть немцев. Под покровом ночи солдаты его взвода скрытно подобрались к селу небольшими группами с разных сторон и внезапно с криками «Ур-р-ра» открыли беспорядочную стрельбу. А немцы, не разобравшись в темноте, приняли эту нехитрую имитацию боевых действий за подлинное нападение русских и поспешно отошли из села. Да и мало ли что еще бывало! Но не станешь ведь ни с того ни с сего выкладывать все это незнакомым людям, едва прибыв из госпиталя в новую воинскую часть. И уж тем более этому надменному штабисту, который по званию тебе ровня, а держится, будто генерал. Свои резоны были, впрочем, и у Гурьянова. Главный из них — неприязнь к «нацменам» — он подсознательно скрывал от самого себя. А все остальное лежало на поверхности. Он, выходец из династии уральских металлургов, кадровый офицер, окончивший военное училище еще в мирное время, отдал армии треть своей жизни. Тяжелое ранение, полученное при обороне Москвы, позволяло ему остаться в тылу, а он предпочел вернуться на фронт. И вот теперь в свои 30 лет, протопав с матушкой-пехотой полстраны, он все-то еще старший лейтенант. И в таком же звании пребывает этот чернявенький юнец, которому нет и двадцати. Да еще с каким форсом разговаривает этот выскочка — «Надеюсь, сработаемся!» Мог бы быть поскромнее. И вообще, видать, не свой человек, все время держится в сторонке и помалкивает. На вопрос: «Где воевал?» ответил уклончиво: «Украина велика». И про ранения свои ни слова. Упомянул только про сильную бомбежку в Дарнице. А откуда столько наград? За какие подвиги? Мог ведь и словчить, получить по блату. У Готфридов такое бывает. Словно предугадав эту мысль, Левка как-то для подначки пояснил Гурьянову, что по-еврейски «Готфрид» — это «Б-жья радость». — Что ж, красиво, — согласился Гурьянов.— А вот имя и отчество у тебя никудышные — Лев Давидович. Как у Троцкого. — По такой же логике, — вспылил Готфрид, — могу сказать, что ты, Сергей Петрович Гурьянов, отпетый алкаш. — Это почему же? — А потому, что инициалы твои — СПГ — напоминают про Сто Пятьдесят Граммов. Мечта каждого выпивохи. — Ловко ты это вывернул, чисто по-еврейски. Я бы так не придумал! Разжигая себя такими разговорами, Гурьянов все больше утверждался в своей правоте. И когда однажды Левка сказал, что все мужчины в его семье — и дед, и отец, и братья отца — сапожники, Гурьянов зло огрызнулся: — Да ладно тебе напрашиваться в пролетарское происхождение! Хорошо еще, не торгаши! — А потом, чтобы еще больше уязвить недруга, добавил: — Между прочим, мой отец на Верх-Исетском заводе не обувку шьет, а броневую сталь прокатывает. К счастью для обоих, такие перепалки случались между ними не очень часто, потому что жили они порознь, вне службы не общались, а по службе, вопреки подспудным ожиданиям Гурьянова, Готфрид не давал повода для распрей. Приняв под командование то, что осталось от первой роты, он довольно быстро укомплектовал ее заново. И сразу же позаботился насчет обучения вновь прибывших солдатиков, совсем еще молоденьких и необстрелянных. Это он поручил уцелевшим ветеранам роты. А когда дивизия вновь выдвинулась на передний край и немцы предприняли разведку боем, то рота Готфрида, оказавшись на направлении главного удара, сумела отразить атаку, не понеся потерь. Готфрид управлял боем без суеты, команды отдавал твердо, избегая выкриков, и казалось, что в самом этом спокойствии был уже залог успеха. На следующий день об этом бое поведала с похвалой дивизионная газета «На разгром врага». Прочитав заметку, Гурьянов одобрительно хмыкнул и по-приятельски похлопал Готфрида по плечу, чего раньше ни разу не случалось. Похоже было, что распрям пришел конец. Оказалось, ненадолго, лишь до первого затишья в боях. Как-то в один из таких «тихих» дней Готфрида вызвали зачем-то в штаб фронта. В тот же день вечером он вернулся на командный пункт батальона, и все увидели у него на груди новенький орден с изображением русского витязя в островерхом шлеме — орден Александра Невского. Такой награды удостаивались обычно старшие офицеры за успешное решение тактических задач. Понятно, тут же начались расспросы. А Левка нехотя отмахивался: «Да так, помог полку выйти из окружения под Киевом». — Хватит темнить! — взорвался вдруг оказавшийся рядом Гурьянов. — Подумаешь, таинственная личность! И сразу же прогремел в ответ гневный голос Готфрида: — Хватит ко мне цепляться, старший лейтенант Гурьянов! Вы мне не воспитатель, не надзиратель, и я вовсе не обязан перед вами в чем-то отчитываться, кроме служебных обязанностей. А за оскорбление вызываю вас на дуэль! — На шпагах или на пистолетах? — оторопело спросил Гурьянов, предположив, что это наигранная дурацкая шутка. — На кулаках! — рявкнул Левка и схватил Гурьянова за грудки. Большой драки не миновать бы, но вовремя подоспел комбат, встревоженный в своем блиндаже услышанными криками. — За это можно ведь и под трибунал, — зло процедил он, прекратив неожиданную схватку. И не зная еще, кто зачинщик, увел обоих драчунов за собой, чтобы разобраться. Назавтра о происшедшем ЧП знала уже вся дивизия. Все ждали-гадали, что предпримет высокое начальство. Но до санкций дело не дошло. Из Ставки пришел приказ на общее наступление по всему фронту. И сразу же все наши мелочные страсти, все пустяковые счеты и обиды растворились и иссякли в гуле загремевшей канонады. Бои завязались жестокие, кровавые. Стреляло и гремело все, что могло извергать гибель. В этом огне и грохоте человеческого взаимоуничтожения, где твоя жизнь уже не принадлежит тебе, где никак нельзя притвориться храбрецом или трусом, а можно только быть тем или иным, житейские наши распри и недоразумения уже ничего не значили. И для многих из нас они разрешились в тот же день под ударами лютой немецкой бомбардировки. Первая же взрывная волна подняла вдруг в воздух и швырнула наземь Сергея Гурьянова. Несколько человек одновременно бросились к нему на помощь. Но первым успел Готфрид, оказавшийся ближе других. И хотя он сам был ранен и оставлял за собой кровавый след на траве, у него еще хватило сил, чтобы взвалить на себя оглушенного Гурьянова и потащить к ближайшему окопу. В это же время совсем рядом громыхнул еще один взрыв. И все дальнейшее мне уже не довелось увидеть. Очнулся я только на следующий день в медсанбате. — Ну, слава Б-гу! — обрадовано улыбнулась медсестра, когда я открыл глаза. — Будешь жить. — А как мои товарищи? — спросил я и назвал несколько фамилий. — Ой, не знаю, — виновато ответила девушка, — вас тут много. Посмотрю в регистратуре. А чуть позже снова подошла, держа в руке какую-то бумажку. — Никакого Абашонка в списках нет, — сказала она озадаченно, не зная, хорошо, это или плохо. — А на букву «Г» обоих нашла. Живы они. Эвакуированы. В тот же день отправили в тыл и меня. И с тех пор никого из моих однополчан я уже ни разу не повстречал. И не спрашивайте, почему это я вспомнил вдруг о тех далеких временах. Просто я перечитал недавно свой обветшалый фронтовой дневник. И даже сейчас, спустя 60 лет, вновь, словно живых, увидел своих давних фронтовых товарищей. Вижу немногословного и всегда задумчиво-грустного Андрея Абашонка, вижу хмурое лицо Сергея Гурьянова с извечно настороженным, недоверчивым взглядом, и вижу мальчишеское лицо Левы Готфрида с копной черных курчавых волос, не умещающихся под пилоткой, с горячими, то гневными, то веселыми цыганскими глазами.


Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции