День благодарения

 Катя КАПОВИЧ
 20 марта 2023
 356

В конце августа в самую тяжкую нью-йоркскую жару в их районе начались проблемы с электричеством: отключались кондиционеры, размораживался холодильник. Ирэн злилась на Микки: это все была его вина, что они жили в этом ужасном районе.  - Они там, на Манхеттене, жгут энергию, и – ничего, а мы здесь, во Флашинге, задыхаемся. У твоего друга Винсента, между прочим, есть дача у океана.  - Ну, во-первых, он мне не друг, а всего лишь один из работодателей. - Единственный!  – будем называть вещи своими именами. - Ну, единственный.  

- Потому что с другими ты раззнакомился из-за каких-то дурацких принципов.
- Мы с ними не сошлись в эстетических взглядах на красоту. Ты, кстати, несмотря на жару, прекрасно выглядишь!
- Не льсти мне, это тебя не спасет! Звони! Винсент, когда ему что-то надо, звонит тебе и поднимает среди ночи из постели, и, если это не дружба, то что?
Микки почесал в затылке, вытер потную руку о простыню.
- Он же тебе сам предлагал! – продолжала Ирэн.
- Ну, предлагал.
- Так позвони и скажи, что, мол, так и так, мы готовы принять его приглашение.
Микки позвонил в субботу поздним вечером. 
- Винсент?
 Мужской сонный голос с какой-то фатальной грустью ответил:
- Его нет. Кто спрашивает?
- Майкл Кауфман. Микки. Я его фотограф, и моя жена Ирэн у него работала стилистом. А вы сами-то кто?
- Я его душеприказчик.
- Душе… что?
- Душеприказчик!
- А где Винсент?
Мужчина кашлянул. 
- Полетел в Пуэрто-Рико в частном самолете. Похороны были в прошлую субботу!
- А что случилось?
- Умер. 
- Точно?
- Нет, я шучу! – едко отозвался собеседник.
- Ужас! Спасибо! - оторопело произнес Микки и повесил трубку.
Он сказал Ирэн, и та поплакала, она очень любила Винсента. Потом она решительно вытерла потекшую тушь со щек.
- За все годы в этой стране я ни разу не отдыхала на Кейпе!
- Так поехали!
- А деньги?
- Заработаю. Пока заплатим кредиткой.
- Моей, естественно.
Он кивнул.
- Я верну.
- Ага, ага! 
Она взяла из ящика баночку с лаком, села у окна и стала красить ногти. Оранжевое закатное солнце процеживалось сквозь листья ольхи и отбрасывало на белый ковер в гостиной теневой узор из треугольников и линий, в углу его был четкий женский профиль. Микки пошел за фотоаппаратом, но, пока он его открывал, солнце скрылось, узор сместился.  

Мотель, в котором они остановились, был самым дешевым, и это сказывалось на всем: на том, что полотенца в душевой были серыми, набивка в подушках сбилась в комья, одеяла пропахли табаком, и по ночам из соседней комнаты раздавались скрипы старых матрасных сеток и любовные стоны. Они переехали в другой мотель, подороже, но там ночью пьянствовали рабочие, веселые мексиканцы. Пляж был каменистым, океан недружественным. Две недели на Кейпе Микки с Ирэн ругались с утра, мирились к вечеру, когда она выпивала два бокала вина. Потом они вернулись в Нью-Йорк и продолжали ругаться. Это все было по вине Микки: он ее затащил во Флашинг, в эту дыру. 
Когда Ирэн сказала, что им надо что-то делать с отношениями, Микки кивнул.
- Из-за того, что я не зарабатываю?
- Типично мужская логика! – воскликнула Ирэн и вздохнула.
- А из-за чего? 
Она опять вздохнула и направилась в его кабинет. Она села в его кресло, он – на угол стола.
- Ирэн?
- В данном случае ты прав, но все равно…
- Все равно?
- Вот ты опять начинаешь?
- Что я начинаю?
- Ну, ты сам знаешь – давить на меня! Может, есть и другие причины?
- А они есть? 
- Нет. Но ты хотя бы мог предположить другое!
Микки посмотрел на ее волосы, на шею. У нее была красивая шея с нежной выемкой. 
- А все-таки? 
Она пожала плечами, тряхнула свежей стрижкой, черный волосок упал на декольте.
 - Ты ничего не делаешь, чтобы я почувствовала, что занимаю в твоей жизни важное место.
Микки сходил на кухню, достал из холодильника две бутылки пива. Он взял из подвесного шкафчика два стакана. Она все еще сидела в кабинете и смотрела в окно. Он налил в стакан пиво и поставил его перед ней.
- Ты занимаешь важное место в моей жизни!
- Какое? 
Она отхлебнула пиво прямо из бутылки.
- В данном случае мое рабочее кресло.
Он закурил, и она тут же закашлялась. 
- Ты специально куришь такие вонючие сигареты?
- Нет. Просто они самые дешевые.
- И все равно!
Микки потушил сигарету в пепельнице и задумчиво сквозь струйку истончающегося дыма посмотрел вокруг. 
- У нас так хорошо, три комнаты, зелень за окном… Чего ты хочешь?
- Ты всегда всем доволен! Это типично для неудачников! 
- Тогда скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал? Я сделаю.
Она пожала плечами.
- Я не знаю. Ты предложи! 
- Давай обратимся к хорошему семейному психологу!
- Это будет стоить, как минимум, полтыщи.
- Тогда к плохому?
- Ты шутишь!
- Разумеется. Давай пойдем к самому лучшему. К Бобу Ротенбергу!
- Он вообще новых не берет. 
- У меня есть к нему вход через заднюю дверь. Я снимал свадьбу его старшей дочери!
Он позвонил Бобу.
- А… Микки! Хорошо, что ты позвонил, как раз собирался тебя выствистывать. У меня хорошая новость! Моя младшая выходит замуж. Можешь поснимать?
- Я по другому поводу звоню. Нам с Ирэн нужна твоя консультация.
- Я готов!
Через неделю они сидели в кабинете у Боба, и он в типичной ему манере, нервно ходя по комнате, говорил:
- Некоторые семейные поломки нельзя склеить. Разъедетесь на время и посмотрите, как вам живется друг без друга.
- Ну, спасибо, вот уж помог так помог! И куда мне теперь деться? – сказал ему Микки после по телефону.
- Поезжай к своим в Бостон. Оклемаешься, обдумаешь все. А, кстати, как насчет того, чтобы поснимать свадьбу? Давай баш на баш! Я с тебя денег за консультацию не возьму!
- За такую консультацию я с тебе должен был бы взять деньги!
- Ты ничего не понимаешь! Это лучшее, что ты можешь сделать сейчас. Так поснимаешь? Я тыщу наброшу сверху, а?
- Что мне остается? – вздохнул Микки.

Свадьбу играли в роскошном ресторане в Уэст-Манхеттене. Было много знакомых из прошлой жизни. Когда-то Боб учился в том же колледже, что и Микки. Он был пятью годами старше, тоже увлекался художественной фотографией, имел еще в университетские годы несколько персональных выставок. Боб рано понял, что денег в этом нет, сделал степень в медицине, переехал в Нью-Йорк, выгодно женился, войдя в достойную семью с пятикомнатной квартирой на Мэдисон-авеню. У него было две дочери – Эви и Эстер. Майклу всегда нравилась его младшая Эстер. Она была полноватой рыжеволосой хохотушкой с тонкими лодыжками и запястьями, с обворожительными детскими чертами круглого лица. В ее узких зеленых глазах светились два рыжих огонька. Весь вечер он снимал ее, пока кто-то из родственников жениха, не обратил на это внимания. Микки тогда отщелкал пленку, сосредоточившись исключительно на женихе, симпатичном парне с мужественным лицом, которое заканчивалось узким ртом и маленьким раздвоенным подбородком. Складывалось впечатление, что Создатель, потратив все силы на лепку верхней части – на крепкое надбровье, скулы, желваки и крупный целеустремленный нос, остальное доделывал абы как. Микки смотрел в объектив на танцующую пару молодоженов. На Эстер было очень идущее ее девичьей полноватой фигуре и рыжим волосам бледно-зеленое с искрой платье с широким поясом и юбкой до пола. Только почему она смотрела на обнимающего ее тонкую талию супруга с таким видом, как будто пыталась припомнить, кто этот мужчина? Почему грустное, чуть испуганное выражение то и дело пробегало по ее лицу? Ирэн, тоже приглашенная на свадьбу, сидела за барной стойкой позади столов и пила третий стакан коктейля с мохито. Майкл знал, что, когда Ирэн пьянела, она любила его. Он тайно порадовался, что сегодня не будет сцены с объяснениями, которые стали почти ежедневными с тех пор, как он сидел дома. Он оказался прав: в ночном убере она страстно обнимала его, но, пока они доехали дома, она устала, и он практически внес ее, обмякшую и сонную в квартиру. Она тут же уснула на диване, одна туфля на ковре, другая повисла на кончике ступни. 


Через два месяца она пришла с работы и предложила временно разъехаться.
- Я должна подумать, как жить дальше!
Он сказал, что поедет в Бостон к родителям и поживет какое-то время у них, пока она думает. На дворе стоял поздний ноябрь. Накануне Дня Благодарения он собрал вещи, вынес их на крыльцо и зашел попрощаться. Потом он видел, как она отодвигает штору в окне – белое лицо, красные губы, стрижка. Радио в машине играло старую песню. Микки подпел Рэю Чарльзу: «Hit the road Jack and don’t you come back no more, no more, no more, no more!». Он гнал машину, чтобы успеть до часа пик и добрался до Бостона к пяти вечера. О, это давнее ощущение, когда приезжаешь в родной город! Когда-то в детстве они с родителями из домашнего Вильнюса поехали в Москву. Какими огромными были улицы и высокими дома, и даже люди казались выше и красивей. Они пробыли в Москве неделю и поехали назад.
- Завтра проснемся дома! Устала я от этой суеты! – повторяла мать в поезде. 
Он лежал на верхней полке, смотрел, как убегает назад пейзаж с широкими шоссе, с башнями зданий и удивлялся, чего такого хорошего дома. Там все обыденно и мелко. Он понял только, когда они сошли с поезда на вокзале, что она имела в виду. О, каким теплым и своим был Вильнюс! Бостон, хотя и расположенный северней, тоже был теплее и уютней. Доехав до винного магазина возле родительского дома, Микки остановился, чтобы взять две упаковки пива «Blue Moon» и пакет картофельных чипсов. На кассе он увидел пачки с солеными орехами и положил три на прилавок. Сигареты тоже надо было купить, хотя мать сердилась, когда он дымил в квартире. Ничего, он выйдет на балкон. Микки расплатился и вышел, прижимая пергаментный кулек к груди. В небе стояла огромная луна, подмораживало, дыхание белело в сером воздухе. В багажнике до сих пор лежали пляжные кресла, оставшиеся там после их с Ирэн поездки на океан. Тут же лежали его нехитрые пожитки – два чемодана и папка с фотографиями. Он затолкал кресла в дальний правый угол с ощущением, что расчищает место для новой жизни. Микки поставил в багажник покупки и захлопнул дверь. Потом он проверил телефон: новых звонков не было. А чего он ждал? Что Ирэн соскучится по нему через три часа после отъезда? Он подумал об отце. Тот начинал скучать по матери сразу. Стоило ей куда-то уехать, он начинал напевать какую-нибудь из песен Шуберта и вышагивать по кухне, руки за спину, и Микки знал, что это означает: отец скучает по матери.  Он постоял еще с минуту рядом с машиной, потом засунул телефон в карман и сел за руль. Он проехал вдоль кладбища Маунт-Оберн. Деревья стояли почти голыми – платаны, клены, райские яблони с оранжевыми плодами, которые останутся на ветвях до самой весны. Шоссе скользило вниз, и, когда появилась зеленая стрелка на светофоре, он свернул налево на Абердин-стрит и через две мили направо на Гурон-авеню.
Микки въехал во двор одновременно с Лео. Брат весело погудел и помахал ему рукой. Потом он, опустив окно, спросил, есть ли у Микки какая-нибудь выпивка или ему съездить в магазин.
- Пиво! – ответил Микки и показал на багажник.
- Годится!
Лео уступил Микки место на домашней парковке и поставил свою Тойоту у соседнего дома.
Они обнялись. Братья дружили и с особой радостью трунили друг над другом. 
- Микки, как я люблю тебя, балду!
- Конечно, любишь! Ты всех любишь, ты же на антидепрессантах!
Мать с отцом вышли на крыльцо. Лео помахал родителям и обернулся к Микки.
- Тебе помочь?
- В смысле?
- У тебя много багажа?
- Не надо. Я всё занесу в подвал.
Большие оголенные платаны стояли у входа в дом, их листья лежали повсюду. Годы подряд отец Микки Бруно, выходил утром на высокое крыльцо, почесывал голову и шел искать в сарае грабли. Он собирал листья, собирал серую пятнистую кору, которая сыпалась в это время года со стволов и забивала дорожный слив настолько плотно, что во время дождя улица превращалась в озеро. Недавно отцу сделали операцию на сердце и поставили кардиостимулятор. Микки сможет выполнять его работу по хозяйству. Микки во многом походил на Бруно: такой же крупный, с длинными конечностями, большой головой. Недавно у него начали седеть волосы, и мать говорила, что именно в таком же возрасте стал седеть отец. 
- У отца всегда была тяжелая ответственная работа! – добавляла она.
Микки занес чемоданы в подвал. Потом он достал из машины свои покупки и поднялся на второй этаж.
- Ма, куда мне пиво засунуть?
- На балкон вынеси! Холодильник забит.
Теперь голос звучал снизу, из подвала. Микки посмотрел под ноги и прокричал:
- Тебе нужна помощь?
- Нет!
- Что ты там делаешь? 
- Стелю тебе.
- Я мог бы и сам!
Из подвала в кухню вела винтовая лестница, он услышал на ней шаги, обернулся и увидел, что мать стоит, держась за перила. На лице у нее читалось недовольство. 
- Я не могла понять, чем там так воняет! В прошлый раз ты там ее оставил. На!
Она отдала ему банку с окурками.
- Ма, когда я в последний раз был дома?
- Три года назад.
- Странно!
- Что странного?
- Мне кажется, что это было так давно.
Она ничего не ответила, пошла в гостиную, машинально на ходу поправляя скатерть на столе.
- Я видела чемоданы. Ты надолго?
- Не знаю.
- Понятно. Ирэн?
Микки пожал плечами. Она перевела взгляд на мужа. Отец молчал. Когда мать отвернулась, он подмигнул Микки, и Микки знал, что это означает. Что отец рад, что он приехал. Оба родителя любили его, но мать любила болезненно и беспокойно. Отец любил молчаливо. Все мужчины в роду были ироничными молчунами, холодными с виду. Только когда Микки еще в ученические годы, а потом в студенческие, загуляв с компанией, являлся домой под утро, он заставал отца сидящим в кресле в гостиной перед телевизором. Отец не ложился. Отец не ложился никогда, пока Микки не вернется домой. Он был крепким, спортивным в те годы, преподавал архитектуру в Гарварде, основал свою компанию, дела у него шли. Незадолго перед рецессией он стал часто хвататься за сердце. Ему не было еще семидесяти лет. Его вильнюсский друг кардиолог назначил обследования и стал усиленно советовать Бруно выйти на пенсию. 
- Ты шутишь? – печально улыбался Бруно. - И что я буду делать на этой пенсии?
- Будешь играть на рояле! Ты же играл раньше! Помню, бывало, в Вильнюсе, собирались у вас с Адель! Красивые женщины, коктейли, ты за роялем, кудри развеваются, играешь Шопена.
Доктор похлопал Бруно по плечу и, повернувшись к Микки, шепнул: 
- Уговори его!

Приготовления к Дню Благодарения начались с утра. Мать послала сыновей за продуктами, вручив Лео как более ответственному длинный список. Только к шести вечера дом стал стихать. Мать с отцом накрывали на стол. Микки вышел на балкон, постоял, посмотрел на свое белое дыхание. Поежился, но идти за курткой было лень. Он сел на металлический стул лицом к балконной двери и достал бутылку пива и сигареты. Было красиво, небо блестело звездами, которые стали особенно близки в этом чистом прозрачном холоде. На матери было серое шерстяное платье, которое ей шло, потому что подчеркивало стройность ее фигуры; темные волосы были уложены в высокую прическу, на ногах – черные туфли. Спину она держала очень прямо, и в переднике, который она обвязала вокруг талии, теперь напоминала танцовщицу фламенко. Отец показался в дверях кухни. Теперь, когда их не было слышно, они напоминали актеров немого кино. Их жесты, улыбки – все было исполнено глубокого смысла. Окно медленно запотевало – видимо, от греющейся духовки, в которой томилась индейка. Микки открыл пиво, отхлебнул и продолжал смотреть на родителей. Потом на балкон вышел Лео. Он был крепче Микки, шире в плечах и короче. В руке он держал стакан со скотчем. Лео почесал лысеющую макушку.
- Ты надолго? 
- Не знаю.
- А как оно вообще?
- Нормально.
- Раньше такое бывало, правда ведь? Я имею в виду Ирэн. Помнишь, ты много пил…
- Не припоминаю такого, - шутливо отозвался Микки.
Лео хохотнул
- Я же говорю: ты много пил.  
- Ну, было дело.
- Ирэн – славная баба, но стерва! Я люблю таких! Мне бы такую! Пройдет у нее. Я не вижу вас отдельно в будущем! - Лео закурил и продолжал говорить.
- Да, – отвечал Микки, не очень слушая брата.
Он думал о другом. 
Микки увлекся фотографией в детстве. Они с отцом оккупировали ванную комнату. На переброшенную поперек ванны доску устанавливались тазики с проявителем, закрепителем и увеличитель. В артистическом колледже страсть к фотографии возобладала над всеми остальными увлечениями. После колледжа он жил в Нью-Йорке, искал себя. Сначала он устроился ассистентом к продюсеру рекламных фильмов. «Скоро начнешь снимать, а сначала помоги с делами!» - сказал тот. Микки год впахивал: отвечал на телефонные звонки, писал имэйлы заказчикам, искал новых клиентов. Ему надоело, он уволился. В одной компании он познакомился с Ирен. Она работала в художественном фотоателье и устроила его к себе. Ирэн научила его общаться с клиентами. Она говорила: важно дать им почувствовать, что они тебе родные. Спрашивать о мелочах. Нужно помнить детей и домашних животных. И никогда не спрашивать о партнерах, потому что они меняются быстрее, чем домашние животные. Специфика контингента. Знаменитости второго порядка – модели, актеры. Собирают портфолио. Дай им почувствовать, что они штучный товар. Спрашивай: «Как ваша третьеклассница? Как ваша морская свинка? 
После ужина Микки снес посуду из гостиной на кухню.
 Мать подошла и встала рядом. Она подавала ему тарелки со стола, и он ставил их в моечную машину. Она вздохнула.
- У отца тяжелая работа! В их архитектурном бюро осталось четыре человека. 
- Знаю, мам!
- В последнее время дела ухудшились. И ты же знаешь, что у него проблемы с сердцем!
Микки поднял голову.
- Да, мама.
Она кивнула.
- И я тоже не вечная! Знаешь, о чем я мечтаю?
- О чем, мам?
- Мечтаю спокойно выйти на пенсию и приобрести что-то маленькое во Флориде. Там все дешевле в полтора раза. Взять хоть отопление. Мы так много платим за солярку, чтобы согревать зимой дом. 
- Так за чем дело стоит, мам? Переезжайте во Флориду!
- Хочу уже видеть тебя устроенным. Я нашла объявление, что открываются курсы для риэлтэров.
- Ма! – взмолился он.
Она вздохнула
- Ма, прошу тебя! – повторил Микки.
- Ну, хорошо, в праздник не будем о делах! Давай на следующей неделе поговорим? Обещай подумать! 
- Я обещаю.

Микки взял бутылку пива и спустился в подвал. Старый телевизор стоял на нужном канале, шел бейсбол. Микки открыл пиво, пододвинул под ноги картонную коробку с какими-то вещами. Его большие ступни в кроссовках сразу сделали в ней вмятину – стало удобно и мягко. В перерыве он открыл коробку, в ней лежали старые детские игрушки; они слежались от времени. Он вытащил Микки Мауса и сжал его, проверяя на прочность. Точно во сне, он вытащил из коробки медведя Лу, у которого в детстве отгрыз пластмассовый черный нос, и потом мать приклеила этот нос назад, но не по центру, а как-то криво сбоку.
- Привет! – поздоровался Микки. 
В это же самое время, пока он, сорокалетний мужчина, разбирал коробку с игрушками и здоровался со старыми знакомцами, в нью-йоркской квартире знаменитого дизайнера происходил разговор. Он шел на повышенных тонах. Дизайнер отчитывал семнадцатилетнего сына:
- Ты ему сказал, что я разбился? Ты знаешь, кто это был? За все годы моей гребанной жизни я не встретил никого лучше этого фотографа! Ведь гений, гений!
Растерянный сын отвечал, что он просто пошутил, что он сейчас позвонит. Что у него есть телефон этой, ну, жены фотографа… Как, бишь, ее? Ирэн.
Катя КАПОВИЧ



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции