МИХАИЛ КОНОПЛЕВ: «ГЛАВНАЯ ЗАПОВЕДЬ ИСПОЛНИТЕЛЯ — «НЕ НАВРЕДИ»

 Марина Гордон
 24 июля 2007
 5280
За прошедшие полвека мир привык к существованию людей с гитарами. Сегодня они воспринимаются не как «романтика-экзотика», а как своеобычная часть социального пейзажа. Голоса корифеев жанра моему поколению знакомы с детства: нам и в голову не приходит выяснять, кто из них бард, кто не бард, а просто автор или исполнитель — как Никитин, например, или Галина Хомчик. Есть песни, и этого достаточно
За прошедшие полвека мир привык к существованию людей с гитарами. Сегодня они воспринимаются не как «романтика-экзотика», а как своеобычная часть социального пейзажа. Голоса корифеев жанра моему поколению знакомы с детства: нам и в голову не приходит выяснять, кто из них бард, кто не бард, а просто автор или исполнитель — как Никитин, например, или Галина Хомчик. Есть песни, и этого достаточно. Что им предшествовало, какие муки пришлось испытать, сколько сырых заготовок унеслось на ветер разорванными аккордами, — вся эта творческая подноготная интересна прежде всего для круга искушенных ценителей, которые и сами не прочь перебрать струны. Впрочем, такими ценителями являются большинство поклонников авторской песни (АП): по степени «вирулентности» этот жанр сопоставим разве что с футболом. Кто не поет, тот играет, кто играет, но не пишет, перекладывает на музыку стихи знакомых (и незнакомых), по какой-либо загадочной причине не взявшихся за дело лично. Самые отчаянные замахиваются даже на национальную святыню — поэзию Серебряного века. Так продолжается возникший невесть когда стихийный магический круговорот мелодий и слов. Человеку хоть сколько-нибудь одаренному совершенно невозможно удержаться в нем, не раздав себя, не растворившись, не превратившись в живой инструмент музыки... С Михаилом Коноплевым, актером, автором-исполнителем, судьба свела нас достаточно давно, чтобы приглашение в московское кафе на творческий вечер не воспринималось как нонсенс. Собственно бардовских площадок в Москве до обидного мало: все упирается в окупаемость, а барды — товар штучный, на них гор золотых не наваришь. Помните, пару лет назад в СМИ велись жаркие споры: вправе ли талант быть некассовым? Оказалось, вправе. Более того, выяснилось, что тираж, скажем, Джойса не обязан гоняться за нулями Донцовой и Марининой; а у Моцарта за все двести с лишним лет наберется меньше слушателей, чем у Бритни Спирс, и это нормально. Долгожданное разделение рынка искусств стало очевидным, в честь чего профессиональным бардам нынче дозволено существовать за пределами леса, кухни и грушинской Горы. В конце концов, куда приятнее слушать музыку, сидя в уютном маленьком зале при свечах, чем в кадке с облезлым фикусом, подпирая локтем чужой бок, хоть и в компании полусотни единомышленников, набившихся в ту же комнатуху. Ретрограды скорбят об утрате духа каэспэшного братства, но, на самом деле, ничего страшного не случилось: просто восьмидесятники, составляющие сейчас ядро АП, стали старше. На смену гордой позе противостояния миру пришло спокойное осознание своего места в нем. А поляна, площадь или стильное кафе в блестящем навороченном центре Москвы — суть декорации, обрамляющие действо, не более. Антракт. Гости спешат обменяться новостями: теперь все заняты, встречи случаются редко, и нужно успеть втиснуть в двадцать минут год-два, а то и больше — как в нашей беседе. Рассказывает Михаил Коноплев: ...Началось все 25 августа 60 года прошлого века — я родился. До тридцати лет жил в Череповце, потом по приглашению Юрия Лореса перебрался в Москву. Поступил в ГИТИС, закончил, стал работать в лоресовском театре. Мы поставили три спектакля: «Старые песни московских дворов», где я сыграл Визбора, а мой друг, бард Александр Софронов, — Анчарова; спектакль «Противостояние», посвященный Высоцкому. Сам Высоцкий часто говорил, что его душа состоит из двух половин: черной, низкой, и белой, возвышенной. Так что мне выпало играть рассудительного Гамлета, а Сашке — этакого хулигана, блатаря. Последний спектакль «Русский романс» возник с подачи международного религиозного общества «Каритас». В его основу легли стихи Пастернака, Мандельштама, Блока, Бродского. Я играл старого художника: подхваченный нахлынувшими воспоминания, он возвращается в мир своей утраченной любви, в Россию Серебряного века, и в финале умирает. Этот спектакль мы возили в Германию, в Дортмунд и Вупперталь. Вообще, я живу в основном на вольных хлебах: гастроли, поездки, концерты. Пишу песни на стихи своих друзей и других авторов. — Ты мог бы сформулировать, в чем специфика искусства исполнителя? — Все просто: учиться надо! Юрий Лорес открыл в 93 году при ГИТИСе отделение бардовского искусства, где мы изучали актерское мастерство, сольфеджио, сценическое искусство, психологию — на полном серьезе и в полном объеме, как все остальные студенты. — Почему пласт исполнительства так мало освещается даже теми немногими СМИ, которые пишут о бардовской песне? — Потому что нет журналистов, профессионально работающих именно с АП. Откроешь любую статью — все сводится лишь к определению, авторскую песню поет бард или нет? Будто ничего нет важнее терминов. А нет критики — нет жанра. Когда приезжает эстрадный певец, про него пишут все газеты, поскольку есть кому писать. Музыкальные критики, балетные, театральные, кинокритики есть, а бард-критиков нет. — Один очень известный бард, представитель великой плеяды шестидесятников, уверял меня, что жанр умирает, — не из-за отсутствия критики, а потому, что нет авторов, сопоставимых с Галичем и Визбором. — И что? Раз нет актрис, подобных Раневской, нужно считать, что русский театр умер? В АП сегодня много талантливых людей в возрасте от 35 до 50, достаточно известных в узких кругах. Если бы о них рассказывали, освещали их гастроли, концерты, диски, писали про такие вот бард-кафе, где они выступают, все разговоры о несостоятельности жанра кончились бы сами собой. — По какому принципу ты подбираешь тексты для своих песен? — Я выбираю то, что ближе к жизненной ситуации, складывающейся вокруг. Пою про то, что знаю, — чаще не о себе даже, а о тех людях, которые переживали схожую ситуацию. Ведь у каждого бывают и хорошие времена, и плохие: то безденежье, бездомье, одиночество, то любовь и удача. Я очень люблю поэзию, читаю запоем. Есть прекрасные современные авторы — Жуков, Калашников, Смогул, Бережков, Лорес, Кобенков, Каплан, но их мало кто знает. Людям сейчас некогда читать: все сидят, уткнувшись в ящик. Я на каждом концерте объявляю авторов текстов — пусть меня и нечасто спрашивают, где книжку достать, но я знаю, что многие через песню находят «своих», созвучных поэтов. Есть, конечно, чисто стихотворные тексты: их лучше и не трогать. Бытует поверье, что легко петь Есенина, Рубцова, Бродского, а мне Бродский не дается, не потому, что сложно мелодию подобрать, а потому, что музыка получится меньше текста, хуже, беднее. Страшно задавить, размазать ею то, что уже есть в стихах. У исполнителя, как у врача, главная заповедь — «не навреди». — То, что у бардовской песни меньше слушателей, чем у диско или шансона, не смущает? — Нет. У каждого артиста должна быть своя публика, которая его принимает и платит ему деньги — символические и не очень. У меня в разные времена бывало и густо, и пусто. В начале 90-х я вообще на три года отложил гитару, нигде не выступал — в то страшное послеперестроечное время люди концы с концами еле сводили, им было абсолютно не до театра. Однако сегодня я являюсь постоянным ведущим творческих мастерских в Сергиевом Посаде, где в этом году проходил уже 11-й детский фестиваль АП. Из ребят, выросших на моих глазах, одни поют «для себя», другие выбрали профессиональную сцену; Ксюша Машкова, великолепный бард, — наша питомица. Кстати, здесь, в трапезной, двое моих учеников: все, что я знаю, передаю им, так что связь не теряется. — Есть ли у тебя любимые авторы среди молодых, любимые площадки, где ты выступаешь? — Трудно выбрать кого-то в «любимые»: я терпеть не могу сидеть в жюри, где надо решать, кто лучше, кто хуже. Человек может быть либо бездарным — но тогда он вообще не автор, — либо талантливым. А кто определит меру таланта? Не хочу такой ответственности, поэтому от судейства отбрыкиваюсь изо всех сил. Я лучше в мастерской с конкурсантом поработаю — глядишь, через полгода новый лауреат появится... Насчет площадок: любимые — те, куда приглашают, остальные — нелюбимые. Любимый город — Москва. С возрастом все меньше желания куда-то выбираться. Хочется петь здесь, записывать диски. Очень люблю Харьков, Петрозаводск, Костомукшу, Кривой Рог. Люблю город Ашдод, просто потому, что я там был. Во время гастролей я объездил множество израильских городов, побывал в Хайфе, Тель-Авиве, Беэр-Шеве. Бродил по Иерусалиму — совершенно фантастический город, каждый уважающий себя человек должен непременно в нем побывать, потому что там есть все, что написано в Торе, и это можно потрогать, увидеть, запомнить...
Беседовала Марина ГОРДОН в трапезной «Борода» на Остоженке



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции