ЛЕОНИД ДЕСЯТНИКОВ И ЕГО "ДЕТИ РОЗЕНТАЛЯ"

 Элла Митина
 24 июля 2007
 6949
Иначе чем всеобщим безумием или кликушеством эту кампанию назвать было нельзя. Больше месяца страна жила только одним: «Допустимо ли с позиций большой нравственности показывать на сцене Большого театра России оперу Леонида Десятникова по либретто Владимира Сорокина «Дети Розенталя»?
Иначе чем всеобщим безумием или кликушеством эту кампанию назвать было нельзя. Больше месяца страна жила только одним: «Допустимо ли с позиций большой нравственности показывать на сцене Большого театра России оперу Леонида Десятникова по либретто Владимира Сорокина «Дети Розенталя»? И есть ли в этой опере, на самом деле, порнография и ненормативная лексика или все-таки нет? И какие именно оперы должны идти на сцене «самого-самого»? Откройте наугад любую газету — и вы прочтете полный отчет обо всех «за» и против», многочисленных звонках радиослушателей и письмах читателей, которые то требовали запретить, то не менее активно отстаивали право художников быть свободными от вмешательства цензуры. Оба автора — писатель Владимир Сорокин и композитор Леонид Десятников — дали по десятку интервью (режиссер спектакля Эймунтас Някрошюс хранил полное молчание), приняли участие в многочисленных радио- и телепрограммах, рассказывали о том, что они занимаются только чистым искусством и что мыслили только в этом направлении. Но вот все осталось позади: и экспертные комиссии из Госдумы, призванные обнаружить крамолу в либретто и музыке (увы, ее там не нашедшие), пикеты на площади перед театром в день премьеры, устроенные «Идущими вместе» и другими патриотическими движениями, громко требующими запретить постановку. Угас накал страстей. Потому как — все! Поздно, как говорится, пить боржоми. Премьера под шумные овации зала состоялась, спектакль, как и следовало ожидать при такой рекламной кампании, прошел при полнейших аншлагах. И теперь его дальнейшая судьба будет зависеть только от того, насколько он будет интересен зрителям. А мне удалось уговорить Леонида Десятникова накануне его отъезда в родной Петербург дать последнее интервью («я, кажется, уже сказал все, что только можно сказать, но ладно, давай встретимся и поговорим») специально для журнала «Алеф». Мы знакомы много-много лет, еще в пору моей жизни в Ленинграде, когда я была молодым музыковедом, а Леонид — начинающим композитором. Тогда я писала о его интереснейшей опере «Бедная Лиза», которую он сочинил в 22 года. В 1980 году оперу поставил режиссер Юрий Борисов в московском Камерном музыкальном театре Бориса Покровского. С тех пор Десятников создал много музыки в самых разных жанрах, в том числе саунд-треки к известнейшим российским фильмам, его сочинения звучат в концертных залах всего мира, ему заказывает музыку сам великий маэстро Гидон Кремер. Десятников, без сомнения, самый востребованный российский композитор. Но сегодняшний скандал с «Детьми Розенталя» перевел его из разряда композиторов очень известных в ранг композиторов знаменитых. — Когда наступил день премьеры, что ты чувствовал за минуту до поднятия занавеса? — Дело в том, что до этого дня было два публичных прогона. Еще были прогоны закрытые. К этому моменту я уже многократно видел спектакль. Но, на самом деле, я делал то же, что и любой композитор. Когда-то я видел фильм о Шостаковиче. Так вот там показывали, как на репетиции оперы «Нос» он просто сидит и шевелит губами, подпевая актерам. Я, видимо, делал то же самое. Это происходит бессознательно. — Но согласись, что обстановка, в которой проходила премьера оперы «Нос», несколько отличается от твоей премьеры. Нынче выпуск спектакля сопровождал этот абсолютно античеловеческий, антигуманный скандал. — Я был абсолютно убежден, что работа никакого отношения не имеет к этому скандалу — ни прямого, ни косвенного. Мне было легко отделить одно от другого. Я вполне отдавал себе отчет в том, что все эти пикеты, запросы Госдумы имеют какую-то подоплеку — экономическую или политическую, не важно, но то, что делали мы — либреттист Владимир Сорокин, режиссер Эймунтас Някрошюс, артисты, — все это находилось в совершенно другой плоскости, в параллельном мире. — Так что же так задело депутатов на самом деле, как ты думаешь? — Думаю, они восприняли это как посягательство на чужую территорию, на устройство их жизни. Оперный театр служит для проведения протокольных мероприятий, где депутаты встречаются под звуки «Лебединого озера» и обделывают свои гешефты. Я, грешным делом, не думал, что Большой театр создан для власти. Думал, что он создан для публики, и, видимо, ошибся. Я понимаю, в чем камень преткновения. Это как в детском анекдоте: «Ты в наш садик не ходи». А я пошел в этот садик. — Я прочла сейчас немыслимое количество откликов на «Детей Розенталя». Как ты относишься к критическим замечаниям уважаемых людей — Ростроповича, например? Он, как ты, вероятно, знаешь, негативно высказался в адрес оперы. — Я не имею возможности комментировать это, потому что в его интервью, которое я, конечно, читал, он отвечает на вопрос «почему он не пойдет на спектакль». Возникает странная ситуация: человек, который всегда стоял на страже либеральных ценностей, вдруг оказывается во власти комплекса «я «Доктора Живаго» не читал, но…» Пусть это комментируют геронтологи. — То есть ты считаешь, что подобные высказывания Ростроповича связаны с его возрастными изменениями? — Да. Но могу сказать также, что есть масса людей, которых я уважаю и которыми восхищаюсь, придерживающиеся примерно такой же точки зрения. Человек ведь слаб, и я в том числе. Мы все находимся под страшным давлением рекламы. В конце концов, какой бы ни был высокий умственный показатель у тебя или у меня, но все равно мы покупаем средство «Fairy», хотя объективно отдаем себе отчет в том, что, возможно, есть моющее средство и получше, чем это. Так, многие совершенно уверены, что либретто «Детей Розенталя» написано по мотивам романа Сорокина «Голубое сало». И невозможно переубедить людей, хотя я многократно говорил об этом в своих интервью, что сюжет абсолютно оригинален и написан специально для оперы. — Как ты считаешь, какое место в твоем творчестве занимают «Дети Розенталя»? — Для меня «Дети Розенталя» — одно из произведений в ряду моих сочинений. Но в каком-то смысле это моя «Лолита», хотя по большому счету «Лолита» все-таки не является главным произведением Набокова. У Набокова и до «Лолиты» были замечательные произведения, шедевры. У меня есть сочинения, которые мне нравятся больше, я считаю их более совершенными — например «Любовь и жизнь поэта» и «Свинцовое эхо». Пока мне кажется, что я не превзошел их по концентрированности материала. Все-таки жанр оперы не предполагает такой концентрированности и в нем неизбежны какие-то вспомогательные куски, нужные для действия. «Дети Розенталя» — самое большое мое сочинение, оно идет два часа. Но в целом оно мне кажется удачным. Бывает ведь, что оцениваешь себя по-разному. Я не скрываю того, что у меня, наверное, заниженная самооценка. Иногда, прослушав свое произведение после большого перерыва, хотя я вообще редко слушаю свои сочинения, мне кажется, что это неплохо написано. А иногда испытываешь угрызения. — Тебе не кажется, что претензии общественности к опере в какой-то мере связаны с фамилией главного персонажа? — Этот вопрос мало кто осмеливается задать. Я подозреваю, что эта шумиха бессознательно связана, конечно, не с порнографией или ненормативной лексикой, которых в опере нет, а со словом «Розенталь», которое само относится к ненормативной лексике. И по-прежнему это слово, запрятанное глубоко в подсознание, для некоего депутата Госдумы звучит как самое непристойное. И конечно, для многих людей немыслимо себе представить такое название на сцене Большого театра. — Имеет ли, на твой взгляд, герой Розенталь литературные прообразы в мировой культуре? Или это современная выдумка? — Безусловно, имеет. Ученый, клонирующий людей, — это тема, которая имеет богатую традицию в искусстве и литературе. Начиная от Голема, искусственного человека, вылепленного из красной глины, Франкенштейна, через кинематограф немецкого экспрессионизма, скажем, фильм «Кабинет доктора Калигари», в каком-то смысле Пигмалиона — все это о создании искусственных людей. Очень часто ученый, создающий новые существа, — еврей, который соревнуется в своем рвении с Создателем. — Разве вы с Сорокиным думали об этом в процессе сочинения оперы? — Нет, не думали, и я лично это никак не педалирую. Никаких особых малых секунд для характеристики Розенталя у меня нет. Это готовое к употреблению клише, «реди-мэйд». Розенталь, как и другие персонажи оперы, очень условен и не обладает психологической разработкой. Это полусказочные персонажи. А опера настолько условное искусство, что не может не быть сказкой. Это всегда воображаемая страна, воображаемый мир, страшно далекий от реальной жизни. — Скандал, подобный «Детям Розенталя», уже имел в место в истории оперы — «Кармен», в которой Бизе вывел на сцену простолюдинок, вроде работниц с табачной фабрики; «Евгений Онегин», в котором Чайковский осмелился варить варенье, что, согласись, для оперы с ее тягой к возвышенному, выглядело не совсем прилично. Однако ж публика довольно быстро привыкла к этим новациям и в дальнейшем не находила в них ничего противоестественного. Не кажется ли тебе, что все эти скандалы каким-то образом являются толчками к продвижению оперы, этого весьма консервативного жанра? Вот и твои «Дети Розенталя» из этой же серии. — Я настроен более пессимистически. Между этими так называемыми толчками я не вижу никакой связи, и мне не кажется, что моя опера может стимулировать развитие жанра. — Но все-таки оперный жанр, существующий уже 400 лет, скорее жив, чем мертв. — Однако следует отметить также, что он отнюдь не является магистральным направлением музыкальной культуры. — А что является? — Поп-музыка. И с этим надо смириться. На хороших концертах классической музыки полные залы, но это несопоставимо с теми стадионами, которые собирают поп-звезды. И даже с мюзиклом, который может идти в течение нескольких лет каждый день. Опера идет гораздо реже, на порядок реже. Успешный оперный спектакль может продержаться не более нескольких сезонов. — Как ты думаешь, сколько продержится твоя опера? — Я рассчитываю на несколько сезонов. А после того как истечет срок эксклюзивных прав на эту постановку у Большого театра — а это будет в 2009 году, — возможно, ею заинтересуются какие-то другие театры и режиссеры. Потому что, как мне кажется, в ней есть ряд достоинств. — Я знаю, что ты в своем творчестве однажды использовал еврейские мотивы — в «Этюдах к закату», где звучали интонации еврейских народных песен. Но больше ты не обращался к еврейской музыке? — В цикле «Любовь и жизнь поэта» использовано гротескное стихотворение поэта Н. Олейникова «Жук-антисемит», в котором антисемитизм доведен до абсурда. И иногда в публике это воспринимают впрямую. Однажды на концерте в Санкт-Петербургской филармонии одна дама даже покинула зал в знак протеста. Я не знаю, кто вышел в этот момент — сионистка или антисемитка, но тема была, безусловно, шокирующая и, без сомнения, табуированная для филармонии. В финале этого цикла появляются интонации фрейлехса, которые не связаны с текстом, но они есть. — Как относится твоя мама ко всему тому, что сейчас творится вокруг «Детей Розенталя»? — Мама живет в Германии. Сейчас она больна и находится в терапевтическом центре недалеко от Киля. У нее в палате есть русское телевидение. Кроме того, какие-то сведения ей сообщает ее лечащий врач, который смотрит немецкие программы. Мама очень переживает весь этот скандал. Она старая еврейская женщина, которая много лет прожила в страхе. Психология наших родителей с их жизнью в диаспоре при советской власти основана на постоянном ожидании проявлений антисемитизма. Я утешаю ее, как могу. И слава Б-гу, она имела возможность убедиться в том, что все не так уж плохо, когда еще до отъезда в Германию жила на Украине и приезжала ко мне в С.–Петербург. Мама видела, что ситуация в моем окружении другая, чем была, например, в Харькове в 70-х годах. — Мама тебя поддерживает? — Да, да, очень. Она не музыкант и не очень понимает, что я делаю, но она поддерживает меня тем, что любит. — С каким чувством ты покидаешь Москву? С чувством победителя? — Я очень устал. В течение пяти недель я как будто жил не своей жизнью. И я вернусь к себе во всех смыслах — вернусь к тому образу жизни, который мне более подобает. Я стану опять композитором, замкнутым человеком, который большую часть временем проводит в одиночестве…
Фото Давида Каца


ИЗ ДОСЬЕ «АЛЕФА» Леонид ДЕСЯТНИКОВ родился в Харькове 16 октября 1955 года. Окончил Ленинградскую консерваторию по классу композиции профессора Бориса Арапова. Член Союза композиторов. Основные сочинения: камерная опера «Бедная Лиза», детские оперы «Браво-брависсимо, пионер Анисимов» и «Витамин роста», опера «Дети Розенталя»; симфония для хора, оркестра и солистов «The Rite of Winter 1949»; кантаты «Дар» на стихи Державина, «Пинежское сказание о дуэли и смерти Пушкина»; вокальный цикл «Любовь и жизнь поэта» на стихи Хармса и Олейникова, «Русские сезоны» для скрипки, сопрано и камерного оркестра. С 1996 года активно сотрудничает с Гидоном Кремером как композитор и аранжировщик. Автор музыки к фильмам «Закат», «Серп и молот», «Подмосковные вечера», «Мания Жизели», «Кавказский пленник», «Москва». СЮЖЕТ ОПЕРЫ «ДЕТИ РОЗЕНТАЛЯ» Гениальный ученый Алекс Розенталь, родившийся в 1910 году в Берлине, сделал великое открытие, которое позволяло клонировать людей с помощью метода вегетативного бесполого размножения. В 30-е годы ученый, еврей по национальности, был вынужден эмигрировать из фашистской Германии в СССР, где он продолжил свои опыты. По заданию партии и советского правительства он должен был приступить к клонированию «новых людей» — передовиков производства и стахановцев. Однако планы Розенталя были иные — он мечтал клонировать гениальных композиторов прошлого. Опыты удаются — один за другим появляются из пробирки Вагнер, Чайковский, Мусоргский, Верди и, наконец, уже в 70-е годы, в брежневскую эпоху, — Моцарт. Всех композиторов Розенталь считает своими детьми. Когда композитор умирает, в опытах ученого новая Россия (идет 1993 год) уже не нуждается. Композиторы, брошенные на произвол судьбы, идут подрабатывать на площади трех вокзалов уличными музыкантами. Моцарт влюбляется в вокзальную девушку по имени Таня. Верди помогает ему выкупить возлюбленную у сутенера Келы, который, однако, не успокаивается и на свадьбе всех травит крысиным ядом. Выживает только Моцарт — у него генный иммунитет. Когда-то он уже был отравлен таким ядом и теперь остается жить. Его слова «Я один в этом мире» — завершают оперу.


Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции