ПРОРОК В ЧУЖОМ ОТЕЧЕСТВЕ

 Владимир Нузов
 24 июля 2007
 2733
Представлять читателям Эрнста Неизвестного нет необходимости. Личность эта — легендарная. Вот и все, что можно сказать, предваряя нашу беседу в связи с прошедшим недавно 80-летним юбилеем скульптора.
Представлять читателям Эрнста Неизвестного нет необходимости. Личность эта — легендарная. Вот и все, что можно сказать, предваряя нашу беседу в связи с прошедшим недавно 80-летним юбилеем скульптора. — Эрнст Иосифович, вы мне показали последнюю вашу работу — проект памятника Дягилеву в Перми. Почему именно в Перми? — Памятник мне заказал Пермский театр оперы и балета. Сергея Дягилева с Пермью связывало многое: в этом городе прошли его детские и юношеские годы, он потратил много сил и средств на этот театр, в котором танцевал великий Рудольф Нуреев, начинала Надя Павлова. В Перми открыт его музей. Такое предложение было для меня неожиданностью, поэтому я за эту работу не ухватился, а решил подумать. Дело в том, что качества, отпущенные мне как профессионалу, я бы сказал, не балетны. Но сейчас я понял, что пермяки были правы, выбрав меня: конечно, я давно знаю Серебряный век и относился к Серебряному веку как к лирической, изысканной вязи. Это и декоративный Билибин, и изысканные Добужинский и Сомов. Но, погрузившись в мир Дягилева, я вдруг ощутил, что он мне довольно близок. Почему? Потому что сама дягилевская философия, как я ее понимаю, — не только изысканный мир театральных салонов. Оказалось, что вся жизнь Дягилева и его балета проходила под знаком, с одной стороны, русского патриотизма, а с другой — ницшеанского дендизма. Это — история личной драмы и душевной раздвоенности, и это — грандиозная трагедия. Дягилев был грандиозной личностью, возрожденческой фигурой. Он обладал необычайной художественной интуицией, являясь предтечей и зрелого Мейерхольда, и всего, что происходит в балете и театре даже сегодня. Моя задача оказалась очень сложной — отобразить в скульптуре два начала: элегантность балета и драматизм внутреннего мира его создателя. Я рад, что мне довелось решать ее в пластике. — Мы встречались с вами больше десяти лет назад. Ваши творческие концепции изменились с тех пор? — Насколько я себя понимаю, в определенном смысле я рафинировался. Еще несколько лет тому назад я бы не мог взяться за такую работу, как скульптурный портрет Дягилева. Был варварский, условно говоря, размах, поскольку я был дитя веховского мышления, которое было экспроприировано Сталиным и в извращенном виде продолжало традицию утопического русского сознания, его титанические устремления к переустройству общества. Я же отвергал советскую идеологию до последнего времени, когда вдруг открыл, что и она построена по веховским утопическим принципам, конечно. Мой титанизм постепенно во мне угасал, я понял, что небо можно видеть в чашечке цветка — необязательно лететь в космос. Я был улиткой и тигром одновременно, и в качестве тигра мне хотелось из раковины выскочить, обежать весь мир и заставить его скульптурами. А сейчас я — улитка, которая хочет втянуть свои рожки как можно глубже в раковину. Поэтому, скажем, когда я леплю своего кентавра, я не таскаю глину тоннами, и не только потому, что я этого больше не могу. Раньше, когда я лепил кентавра, то представлял себе облака, ветры, ураганы, которые над ним, и каких-то людишек, которые — под ним. Мой стиль за десять лет не изменился. Что же изменилось? Я всегда не любил публичности, светскости, а сейчас от замкнутости, одиночества получаю еще большее удовольствие. — Но ведь ваша известная работа — скульптурный портрет Хрущева — была, мне кажется, публичной, социально направленной! — Люди, хорошо меня знающие, подтвердят, что я всегда уклонялся от политики. У меня нет ни одного диссидентского интервью или высказывания. Единственная властная возможность, которой я пользовался, проявилась на фронте, когда я был командиром. Мое поколение всегда занимало какие-то властные позиции: и самые высокие, и средние, и низкие. Мне же это все чуждо. Больше того, во всех моих произведениях нет примет времени — ни буденновских шашек, ни усов, ни даже бород! Дягилев — первое, где они появились: котелок, балетные костюмы, трость. Конечно, в значительные произведения искусства всегда врывались и время, и политика. От политики не мог уйти ни один художник: ни Микеланджело, ни Леонардо. И мое искусство оказалось, хоть и невольно, политизированным. Однако как я мог иллюстрациями к Достоевскому или Данте провоцировать политическую ситуацию? Наоборот: я отверг название монумента: «Жертвам сталинских репрессий», потому что не считаю, что это — сталинские репрессии. В смысле — лично Сталина. И считаю куцым хрущевское определение: культ личности. И Мераб Мамардашвили, и Юрий Карякин, и другие друзья-философы одобрили мое название: «Жертвам утопического сознания». — Поговорим конкретно о вас. Вы родились в Свердловске, Эрнст Иосифович? — Да, отсюда родом и моя мама — известный детский поэт Белла Абрамовна Дижур. В период борьбы с «безродными космополитами» ее собирались исключить из Союза писателей, но спас давший ей туда рекомендацию Павел Петрович Бажов. А потом, когда она с дочерью и внуком добилась разрешения выехать ко мне в Америку, ее из этого Союза все-таки исключили. Досталось моей маме здорово, но она и сейчас, в свои 102 года, продолжает писать стихи. Мои земляки, свердловчане, меня чтят — раскопали в моей родословной много интересного. Я, например, не знал, что мой прапрадед служил 25 лет в царской армии. — Кантонистом? — Точно не известно. Сейчас вроде в Челябинске раскопали моих предков на много лет вглубь, но... очень возможно, что деды мои вышли из кантонистов. Крестили ребят 7–8 лет из еврейских семей и давали нелепые фамилии — Беспрозвановы, Непомнящие, Неизвестновы. Еще они раскопали, что дед мой был очень богатым купцом, нашли его страховки, документы на право собственности. А папа мой был белым офицером, как и два его брата, у Колчака и Деникина. Очень всем этим мои земляки гордятся, я стал провинциальным героем. На Урале прошли мои выставки, издан прекрасный каталог. — Вы создали свой фонд поддержки молодых художников России. Какова его судьба? — Да, я решил поддержать молодежь, ухнув — тогда я это еще мог — в свой фонд кучу денег. Я давал гранты по 4 тысячи долларов, для России это — огромные деньги. Но я не мог содержать аппарат фонда, платить налоги за его содержание. Я рассчитывал на членов моего фонда, среди которых были люди, называемые сегодня олигархами. Но они не дали ни копейки! Сейчас я понял, почему. Поддержка футбольной команды, спектакля для человека, заинтересованного в публичном имидже, — привлекательная пиаровская акция. Достаточно купить какое-нибудь безвкусное шоу, где изображают что-то эдакое, чтобы ты прослыл великим меценатом. А поддержать какого-то безвестного художника, организовать его выставку, которую, возможно, никто и не заметит, — для них нет смысла. Я продолжаю поддерживать молодых, но у меня нет, к сожалению, прежних возможностей. — Вы, кажется, член комитета российской премии «Триумф»? — Да, и я добивался, чтобы начали вручать молодежные премии. В процедурных вопросах приняли такое предложение: члены комитета поочередно выдвигают кандидатуру, которая эту премию получает безусловно. Потому что выдвигающий отвечает за уровень своей креатуры, за ее яркость и безупречность. Эту схему мы применяли еще в «Континенте» Владимира Максимова. — Женя Кисин получил «Триумф», когда его выдвинул Василий Павлович Аксенов... — Женя играл мне, потом спросил: понравилось или нет. Я сказал, что я не меломан, мое мнение ему неинтересно. «Нет, — сказал Женя, — вы меломан, я видел, как вы слушали...»
На фото Павла АНТОНОВА Эрнст Неизвестный с супругой, «Итоги»



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции