ЛИЧНАЯ ИНТИФАДА ИШАЯГУ РАЙСЕРА

 Янкл Магид, Израиль
 24 июля 2007
 3065
Прямо перед Пейсах Шая угодил в больницу. И что за невезение такое — в самый разгар торговли оказаться на больничной койке! Хворь скрутила Шаю стремительно и беспощадно.
Прямо перед Пейсах Шая угодил в больницу. И что за невезение такое — в самый разгар торговли оказаться на больничной койке! Хворь скрутила Шаю стремительно и беспощадно. Посреди приступа почечной колики он клялся немедленно купить тфилин и соблюдать субботу, начиная уже со среды. Но когда боль, усмиренная уколом, затихла, Шая побежал не к раввину, а в поликлинику. — Сколько литров жидкости вы пьете за сутки? — спросил врач, выслушав горестный рассказ пациента. — Литров? — удивился Шая. — Стакан чаю утром, стакан вечером, иногда пиво за обедом — вот и все. Врач удивленно поднял брови. — Чтоб вы знали, — сказал он, — Израиль — это страна, текущая молоком, медом и камнями из почек. Пить здесь нужно не меньше трех литров в день, иначе организм начнет «интифаду» и забросает вас камнями изнутри. — Но ведь я не верблюд, — попытался возразить Шая, — куда мне столько воды! — Верблюду бы я прописал не три литра, а три бочки, — строго сказал врач. — Кроме того, можете пить что угодно, хоть водку, лишь бы набралось нужное количество. — Доктор, — не унимался Шая, — может, дело все-таки не в воде? Давайте проверочки сделаем, обследования, глядишь, хватит и литра. — Не торгуйтесь, молодой человек, — сказал врач, — ваш выбор до смешного прост: или пить, или страдать. Я вам советую— пейте… — Завтра же пойдем к другому врачу, — возмущалась вечером Шаина жена, отбирая у мужа почти опорожненную бутылку коньяка. — По мне лучше камни в почках, чем муж — алкоголик. — Тебе легко рассуждать, — вскричал Шая, — почки-то не твои! — Зато муж — мой, — отрезала жена. — Вопрос закрыт. Хочешь пить, пей воду из крана. — Но ведь я не верблюд, чтоб голую воду хлебать, — сопротивлялся Шая, тщетно пытаясь отобрать бутылку. — Это не новость, — сказала жена, запирая буфет на ключ. — Верблюды не хлещут коньяк лошадиными дозами. На следующий день, под стерегущим взглядом Шаиной жены, врач из другой поликлиники тут же выписал направление на госпитализацию. С камнем решили поступить радикальным образом — вырезать. Больница, в которой очутился Шая, относилась к Бней-Браку, и поэтому все в ней было обставлено самым харедимным образом. По субботам врачи писали диагнозы особыми чернилами, исчезающими через несколько часов, а для вызова сестры больной нажимал кнопку в специальном резервуаре и сжатый воздух откидывал колпачок над лампочкой, зажженной до начала субботы. Да и пациенты в больнице подобрались под стать оборудованию, нормальные человеческие реакции у них отсутствовали, словно передавленные сжатым воздухом. Судя по разговорам, они больше уповали на помощь Всевышнего, чем на руки врачей. С одним из таких «праведников», соседом по палате, Шая сцепился в первый же день. — А вот скажите мне, — спросил он старика с роскошной седой бородой, но еще темными пейсами, — разве это справедливо, что в пасхальный седер вы будете возлежать на больничной койке, а не во главе собственного стола? — Евреи так не спрашивают, — ответил старик. — Что происходит, то и правильно, а остальное — не более чем плоды нашей фантазии. — Замечательно, — воскликнул Шая, — значит, в больницу вы загремели по заслугам. Нарушили там, преступили тут, а рука, — Шая устремил глаза к небу, — рука, она пишет! Год, прожитый по соседству с Бней-Браком, не пропал даром: как спорить на религиозные темы, Шая уже знал. — Именно так, — невозмутимо подтвердил старик, — за заслуги и по справедливости. — Ну, может, вам есть, в чем каяться и бить себя кулаком в грудь, — сказал Шая, — но уж я-то здесь совершенно случайно. Убивать не убивал, грабить не приходилось, и чужих жен, — Шая тяжело вздохнул, — соблазнять не довелось. Упечь меня в койку на самом пике торговли — величайшая несправедливость, форменная «небесная» интифада! — Несправедливость, говорите, — улыбнулся собеседник. — И убивать никого не убивали? — Если знаете факты — идите в полицию, — возмутился Шая. — А всухую нечего куражиться, улыбочки ехидные распускать. — Не дай Б-г, я вас ни в чем не обвиняю, —снова улыбнулся старик. — Просто интересуюсь. Скажите, а вы женаты? — Шестнадцать лет, — сказал Шая. — И тоже непонятно за что. — А детей сколько? — продолжал старик свои расспросы. — Детей одна, — сострил Шая. — Ну-ну, — старик покачал головой, — за шестнадцать лет один ребенок, ну-ну. «Так вот он, гад, на что намекает, — сообразил Шая. — А если и сделала Райка десять или сколько там абортов, то это личное, интимное дело, чего он сует бороду в нашу постель!» Честно говоря, ругаться со стариком Шае совсем не хотелось. Чтобы добрать злости, он зажмурил глаза и попытался представить его бороду под Райкиным одеялом. Ничего не получалось. Воображение, обычно столь услужливо поставляющее всякие аппетитные сцены, вдруг забуксовало. Обнаженная Райка существовала в нем совершенно отдельно от стариковской бороды, и совместить их Шая так и не сумел. Устав бороться с непослушной фантазией, Шая приоткрыл глаза и кротко произнес: — Все мы в Его руке. Сколько посылает, столько и хорошо. — Хорошо, что вы это понимаете, — сказал старик и, заканчивая спор, открыл книгу Псалмов. Следующим утром Шаю повезли на операцию. Было страшно, но интересно. Оперироваться ему еще не доводилось, и, перед тем как врач начал вводить в вену наркоз, Шая твердо решил не поддаваться. Сосредоточенно уставившись на большую операционную люстру, висевшую прямо над головой, он принялся ждать. — Спокойной ночи, — сказал врач. Сразу после его слов внешние плафоны люстры вдруг поехали к ее центру, сходясь в одну сверкающую точку, слегка запершило в горле, и вдруг — все исчезло. Очнулся Шая в палате. Его трясло и било от озноба, каждое движение отдавало нестерпимой болью внизу живота. Просунув руку под одеяло, Шая обнаружил три пластмассовые трубки выходящие из повязки, и чуть не заплакал от обиды на врачей и жалости к несчастному себе. «Сволочи, — думал он, — только подпусти их к беззащитному телу… А с тобой, Раечка, я еще посчитаюсь!» Прошло несколько дней, наполненных страданиями и кровавой мочой из трубочек. Казалось, так будет всегда; прошлый мир с его тревогами и мелочной суетой отодвинулся куда-то далеко в сторону. Но рана начала подживать и в один из вечеров, Шая, к своему собственному изумлению, снова сцепился с соседом по палате. — Все псалмы почитываете, — спросил он с нескрываемым ехидством. — Серьезная, видать, книга, коль никак не можете одолеть? — Я не читаю, — ответил сосед, — я молюсь. — Тогда зачем по шпаргалке, — удивился Шая. — Обращайтесь к Б-гу своими словами. — Есть такая профессия — адвокат, — сказал сосед. — Слышали, наверное? — Еще бы, — Шая горестно покачал головой. — Сколько они с меня посрывали за всякие ничтожные бумажки — до сих пор шкура горит! — Тут, — сосед погладил страницы, — бесплатные ходатайства лучшего адвоката. И не в налоговое управление, а к Судье Судей. Кстати, и вам, — он махнул рукой в сторону свисавших из-под Шаиной кровати мешочков с кровавой мочой, — не мешало бы попросить о милости. — Давайте книгу, — с разу же согласился Шая. — Хуже не будет, а лучше — кто его знает… Он взял из рук соседа Псалмы и принялся за чтение. Увы, но Шая почти ничего не понимал: в ульпане его обучали совсем другому ивриту. Пролистав несколько страниц, он сумел расшифровать только одно предложение: «Пусть Твоя дубинка меня успокоит». Смысл такой просьбы полностью ускользал от Шаиного сознания. Возвращая книгу соседу, он удивленно отметил: — Не знаю, чего вам не хватает в жизни, но просить утешения дубиной, по меньшей мере, странно. — Представьте себе ребенка, — ответил старик, — который потерялся в лесу. До самой темноты он бегает с плачем между деревьями и к ночи оказывается в глухой чаще. Уже слышны вой и клацанье зубов, как вдруг—раз-два-три — кто-то бьет его по щекам и начинает громко ругать. — Папа, папочка, — радостно кричит ребенок. — Наконец ты нашелся! — Тут всякий обрадуется, — философски заметил Шая. Чем волку в зубы, дешевле два раза по физиономии. — Так и человек, — продолжил сосед, — иногда получает дар, но в нем видна рука Неба. Есть Отец, а значит есть порядок и смысл, и в этом — утешение. Шая нащупал под одеялом три теплые трубки и погрустнел. — Вот вы, — не унимался старик, — делаете вид, будто Всевышнего не существует. А это для Него хуже любой «интифады». — Так значит, Он решил напомнить о себе, — вскричал Шая. — Напомнить и утешить! Нечего сказать, очень оригинальный способ. И кто Его просил утешать меня подобным образом, мне и без Его хлопот было вполне хорошо. — Вот это и плохо, — ответил старик. — Может, именно потому вы здесь и оказались. Шая отвернулся к стене и замолчал. Раз-два-три, раз-два три, — перебирал он теплый пластик трубок, и в таком же ритме прожитая жизнь плыла перед его глазами. Вальском промелькнули, закружились юные годы, где-то за поворотом исчезла молодость, мечты, желания. Что оставалось, кроме тяжелой и нудной работы, борьбы за каждый грош, болезней и огорчений? Призрак старости, утыканный шишками раковых опухолей, уже трепетал, качался над изголовьем. Шая шмыгнул носом, раз, другой, третий, горячие слезы любви к несчастному себе покатились из глаз и, перекатываясь через переносицу, тихо заскользили по бороде. — Ничего, ничего, — раздался голос соседа, — все еще будет хорошо, все еще обязательно будет хорошо. Ночью он проснулся от шума. Кровать старика была отделена от палаты передвижной ширмой и оттуда доносились сдавленные стоны. Кто-то, видимо врач, отдавал приказания резким, рвущимся голосом, медсестра поминутно выбегала из палаты и тут же возвращалась. — Что это, что, что? — испуганно выкрикнул Шая. Сестра мельком взглянула на него, снова выскочила за дверь и, вернувшись, почти на бегу, остро уколола Шаю иглой в предплечье. Белый потолок палаты тут же закачался и поплыл, голос врача растекся по подбородку и, мигнув сизым налетом слив, провалился в тишину и покой, покой и тишину… Проснулся Шая поздно. Соседняя кровать была застелена чистым бельем, на тумбочке одиноко чернела книга псалмов. — Домолился, — с некоторым злорадством подумал Шая, — выпросил, утешился полной мерой. Он подхватил книжку, тщательно завернул ее в мешок из-под Райкиных пирожков и, воровато оглянувшись, бросил в мусорное ведро. За окном вставал молодой день, брызжущий ветром и солнечным соком. Ветка дерева, осыпанная фиолетовыми цветами, стучала в стекло. — Так-то вот оно, — крутилось в Шаиной голове, — вот так-то вот оно так. Горячие красно-желтые капли медленно катились по пластмассовым трубкам…


Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции