Горин от ума

 Юрий БЕЗЕЛЯНСКИЙ, Россия
 23 июня 2007
 4694
Григорий Горин — юморист, сатирик, репертуарный драматург, прозаик. Блистательный стилист и, конечно, с золотым пером. Продолжил традицию, осовременивающую старые сюжеты (Шекспир, Пушкин, Булгаков, Шварц) и придающую героям новое дыхание. И «Дом, который построил Горин», надеемся, будет стоять долго.
Он родился... Впрочем, слово самому Горину: «Я люблю рассказывать о своем дне рождения. Потому что, как мне кажется, я его хорошо помню. Произошло это в Москве 12 марта 1940 года. Ровно в 12 часов дня. Именно в полдень по радио начали передавать правительственное сообщение о заключении мира с Финляндией. Это известие вызвало огромную радость в родильном отделении. И тут появился я. И отчаянно стал орать, чем вызвал дополнительный взрыв радости у собравшейся в палате публики. Собственно говоря, это было мое первое публичное выступление».

Маленький еврейский мальчик Гриша Офштейн. О том, как Офштейн превратился в Горина, Григорий Израилевич рассказывал так: «Моя фамилия по отцу Офштейн, она трудно выговаривается, а в те годы, когда я начал писать, выговаривалась совсем плохо. И к тому же я из медицинской семьи, и никогда не забуду, как в 52-м году, во время «дела врачей», учительница пришла в класс и сказала: «Дети, евреи хотели убить и отравить товарища Сталина. Но это не значит, что надо плохо относиться ко всем евреям. Вот у нас сидят Гриша Офштейн и Яша Фельдман — вы не должны к ним плохо относиться...»

А далее Гриша Офштейн подружился с Аркадием Штейнбоком и стал писать вместе с ним для Всесоюзного радио, для программы «С добрым утром!» Там-то и произошло «второе» рождение соавторов. Редактор Наталья Сухаревич предложила заменить плохо звучащие фамилии Штейнбока и Офштейна на более «нормальные». Так, Штейнбок стал Аркановым, а Офштейн — Гориным. Горин — гора, горение, — в этом было что-то завлекательное.

«Писать я начал рано», — признавался Горин. Он из породы вундеркиндов. А еще он обожал пересказывать прочитанное. «Я пересказывал «Трех мушкетеров» и «Королеву Марго» так, что Дюма-отец, наверное, рыдал бы...» А когда в школе одноклассники говорили, что они читали совсем другое, то выдумщик Гриша им объяснял, что они читали «неправильных» мушкетеров, а он, де, рассказывает о правильных. И, конечно, маленький Горин писал стихи, но какие! Пропагандистские (бедный мальчик, отравленный пропагандой), типа: «Воротилы Уолл-Стрита, /Ваша карта будет бита!»

Его привели к Самуилу Маршаку, чтоб он дал оценку «сочинениям» юного поэта. Маршак послушал, покачал головой и сокрушенно сказал: «Ах, Б-же мой, Б-же мой!..»

Мальчик подрос, и пришло время определяться с институтом. Литинститут был, конечно, «закрыт» — «куда еще пойти человеку по фамилии Офштейн с резко выраженными семитскими чертами лица? Конечно, в медицинский!..» И Офштейн-Горин стал медиком. Окончил институт и пять лет отработал врачом скорой помощи в Люблино. А параллельно сочинял и пытался печататься, «бегал по редакциям, угрожая скальпелем, требовал публикаций»,— так весело вспоминал Горин о своих первых годах взрослой жизни. Неистребимая жажда писать.

В этом стремлении они сошлись с Аркадием Аркановым. Горин появился на пороге его квартиры и сразил представлением: «Я — Гриша. Мне 22 года», в сочетании с зеленой шляпой это было убойно. Григорий и Аркадий быстро подружились и не менее быстро написали пьесу «Свадьба на всю Европу». Потом была совместная работа на Всесоюзном радио.

Свое писательство Горин начинал со сценок, реприз, с молодежного балагурства и откровенного смехачества («Хочу харчо!», «Рояль в кустах»), поработал в «Юности», в сатирическом отделе «Пылесос», где придумал задиристую девчонку Галку Галкину, короче, Горин юморил вовсю. При этом утверждал: «Роман сочинить не хитрость, а вот анекдот...»

Один из анекдотов, сочиненных Гориным: «Еврей-бизнесмен, просидевши в тюрьме 20 лет, вошел в дом и сразу спросил: «Мне тут никто не звонил?»

Из юмора Горин вырос, как из коротких штанишек, и подался в драматурги. Продолжил старую традицию перетолкователей сюжетов.

Как опытный портной, Горин перелицовывал старые классические одежды на новые, модные, да еще со жгучим подтекстом. Тиль у Горина не идеальный народный герой, а себялюбец и ветреник.

— Ты будешь мне изменять? — спрашивает Нелле Тиля.

— Буду, — отвечает он.

— За каждой юбкой будешь бегать?

— Буду.

— Ну, тогда я за тебя спокойна.

— А ты выйдешь замуж, когда я умру? — спрашивает ее Тиль.

— За первого встречного.

Отчаянный враль барон Мюнхгаузен у Горина вполне здравомыслящ. Он обращается к женщине, говоря о совместном будущем: «Никуда не ехать, не воевать, все дома придумаем. Дома будем говорить о Шекспире, переписываться с Сократом, ходить на Луну. Это я тебе организую».

Это в пьесе. А в реальности? «Часть жизни, — говорил Горин, — я прожил во времена стабильной диктатуры, и мы дико тосковали, но искали свою лазейку, свой интерес, свою радость и в этой эпохе. Каждый должен найти для себя духовную нишу, где ты стоишь на ногах, не ползком, не согнутый, но и не бегущий...»

И еще одно признание: «В застойные года я не делал подлостей, но и смелости не делал, Когда в 68-м произошло вторжение в Чехословакию, мы с Окуджавой не пошли на собрание, где должна была приниматься одобряющая резолюция. Это был максимум нашего протеста...»

Если говорить о письменных текстах, то не надо забывать, что Горин творил в советское цензурное время, когда впрямую о многом говорить нельзя было, и поэтому в ход шел Эзопов язык, двойное звучание слов, которым он владел виртуозно. И, конечно, лучше всего было укрыться за могучими спинами классиков. Друзья частенько корили драматурга: «Гриша, ну когда ты напишешь что-нибудь свое?» На что Горин обычно отвечал: «Это все — мое. Включая «Гамлета» и «Ромео и Джульетту» — все мое!» В своих трагикомедиях Горин был полноправным соавтором многих классиков.

«Забыть Герострата» и «Тиль» шли на многих сценах у нас и на Западе и создали Горину популярность европейского класса («Тиль» – это вам не «Стряпуха» Анатолия Софронова). Зритель 70-80-ых приходил в театр узнать правду, потому что в жизни ее не было. Эту правду изрекали старые герои, перелицованные Гориным на новый лад. Это была смелость, но как бы исподтишка.

Горин фрондерствовал, но фрондерствовал умеренно. Это была тонкая и изящная насмешка над тупой властью.

Почти все пьесы-притчи-комедии Горина имели успех: «Тиль», «Маленькие комедии большого дома», «Поминальная молитва», «Прощай, конферансье», «Кот домашний средней пушистости», «Кин IV», «Чума на оба ваши дома», «Шут Балакирев»... А еще пьесы, увидевшие экран: «Дом, который построил Свифт», «Тот самый Мюнхгаузен», «Формула любви»... Их с удовольствием ставили режиссеры, особенно любил Горина Марк Захаров. С упоением вживались в образы Горина Инна Чурикова, Олег Янковский и другие популярные актеры «Ленкома», и, конечно, Евгений Леонов был неподражаем в «Поминальной молитве», где Горин дружил и спорил с Шолом-Алейхемом.

Не обошли Горина премии: «Хрустальная Турандот», «Золотой Остап». Ему было присвоено звание заслуженного деятеля РФ. Слава? Горин в оценках был скромен: «Я востребован... у меня нет комплекса списанного литератора...» И еще: «Мое творчество стало моим рынком, где я сам себе — конкурент». И шутил: «У меня не слава, а популярность, которую приносит телевидение. Глупо говорить, что она неприятна, хотя приятного тоже мало. Иногда путают с Шуфутинским, Гусманом и Мишиным. И когда на меня пристально смотрят издали и улыбаются, я начинаю гадать, о чем сейчас попросят: спеть, провести в Дом кино или передать привет Татьяне Догилевой».

Одна женщина так прямо и спросила: «Ой, а я вас правильно узнала?»

Но это не все. А еще — записки в зале, где выступал Горин. «Милок, тебя ведь посодят!» — не то осуждение, не то предупреждение.

Интересную эволюцию пережил Горин: от юмора к сатире и снова к юмору. Как-то в одном интервью Горин признался: «Сатирики, в общем, ничего не сделали в жизни и литературе. При этом они, как правило, разрушают себя сами. Вспомните трагическую судьбу Гоголя, Зощенко, Свифта. Желание активной переделки мира не только вызывает всплески остроумия, но и съедает человека. Наверное, какой-то Б-жий промысел в этом есть. Но если раньше, по молодости лет, я считал себя сатириком, то чем ближе к старости, тем большую симпатию вызывают у меня юмористы. Они помогают людям выжить. Поэтому дарящий надежду на добро Чаплин для меня в сто раз важнее, чем любой политический сатирик».

У Фазиля Искандера Горин нашел созвучное своим мыслям четверостишие:

... Присядь же на обломках жизни

и напиши в последний раз

для неулыбчивой отчизны

юмористический рассказ.

Из интервью 1993 года: «Сейчас мы все поняли, что страна — ужасна, история — постыдна, а жизнь — убога». Однако все это не сломило горинский «безнадежный оптимизм». Главное: не потерять себя и найти свою нишу. И уже в 1996 году на вопрос о любимых занятиях Горин отвечал: «1. Сочинительство. 2. Рыбалка. 3. Веселая беседа за бутылкою вина с друзьями». А из ценимых больше всего вещей: «Удобный письменный стол. Удобный диван». В окружающих Горин не переносил — самоуверенности, хамства и изнурительного остроумия. А свой девиз определял так: «Серьезно относиться к тому, что делаешь, несерьезно — к себе...»

И сразу возникает серьезный вопрос о национальном самоощущении. Его Горин вложил в уста главного героя «Поминальной молитвы»: «Я русский человек еврейского происхождения иудейской веры». В синагогу он ходил, но никаким ортодоксом не был. «В полной мере не отношу себя ни к христианской, ни к иудейской конфессии. С большим уважением отношусь к Новому Завету, с особым уважением – к Ветхому и с претензиями — ко всем конфессиям, включая буддизм. Я вообще считаю, что посредники между Б-гом и человеком не обязательны». Так считал Григорий Горин.

Необходимо вспомнить и о месте обитания Григория Горина, оно ведь тоже влияет и на характер и на судьбу. «Для меня родина — Москва, я — лефортовский паренек», — говорил писатель. Первые годы жизни — лефортовские дворы, продуваемые ветром западной свободы, — это все дух голландца Лефорта. Сорванцы-ребята. Кепки-букле. Антисоветские песенки: «В нашу гавань заходили, корабли...» и «У нее такая маленькая грудь...»

После лефортовской коммуналки, полуподвала — «хрущоба» в Кузьминках и, наконец, голубая мечта — жизнь в центре, Тверская, 17, дом с окнами на Елисеевский магазин. Чердак дома использовался как смотровая площадка КГБ: сотрудники органов наблюдали за проездом по улице Горького. Внизу — кафе «Северное», а в начальный капиталистический период — ночной клуб. Шум, гам, тарарам. Горин не выдержал и стал жаловаться, на что тогдашний мэр Гавриил Попов довольно цинично ответил: «Горин пишет пьесы и получает за это деньги. И Москве тоже надо получать деньги...» И пришлось Горину менять адрес и перебираться в писательский район рядом с метро «Аэропорт».

До конца своих дней Горин не мог свыкнуться с новой Москвой, Москвой богатых людей, евроазиатским Нью-Йорком. Это уже была не та Москва его студенческих лет, где можно со стипендии сходить в «Националь» и взять «Киевскую» котлетку и 100 граммов коньяку, эклер и кофе. Такой Москвы давно уже нет. Более того, выскажу крамольную мысль: нынешняя Россия противопоказана таким интеллигентным людям, как Горин, слишком интеллектуальным и ранимым..... «Я человек по натуре застенчивый... Я все время стою где-то с краю...», — признавался Горин. Ну а нынешний юмор на телевидении — явно антигоринский: утробный хохот на «животные штучки» примитивных юмористов. Да и аналогии со Свифтом и де Костером сегодня не очень в ходу. Поэтому трудно предположить, в каком литературном направлении двигался бы Горин дальше.

Все хотели отметить 60-летие Григория Горина, но он его избежал и уехал в Америку, в Сан-Франциско, повидаться с 90-летним отцом. В тот год он очень переживал, что «Шута Балакирева», последнюю из его пьес, долго не выпускали в «Ленкоме». Пошаливало сердце, и Горин часто говорил слова из еврейской молитвы: «Г-споди! Пугай, но не карай!» В последний день он сказал своему другу Игорю Кваше: «Знаешь, у меня уже вcя пьеса в голове есть, но я себя так плохо чувствую, что не могу подняться, не то что написать». А дальше последовала печальная история с вызовом «Скорой», и 15 июня 2000 года Григория Горина не стало. Он умер на 61-м году жизни. Отец скончался в 96 лет, не выдержав смерти сына.

Умер Григорий Горин. И выпало золотое перо из его руки. Нового он уже на напишет. Но вспомним старое: «Серьезность лица — это еще не признак ума, господа. Все глупости делаются на Земле именно с этим выражением. Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!»

Фото Натана Койфмана, США



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции