Спаситель (Отрывок из романа «Бабочки на шпильках»)

 Людмила МАШИНСКАЯ Отрывок из романа «Бабочки на шпильках»
 25 мая 2022
 884

Последнее время тучи надо мной сгущались. Наступала темная полоса жизни. Плохо было все: и в личной жизни, и на работе, и вообще. Как раз в это время мне и посчастливилось познакомиться с необыкновенным человеком – Михаилом Григорьевичем Савицким. Конечно, до меня, как медика, прошедшего войну, доходили слухи о выдающемся хирурге, но лично встречаться с ним не довелось.


В больницу, где он работал, привел случай. Пришла навестить хорошего знакомого, занимающего высокий пост в медицинской иерархии, который отказавшись от кремлевских услуг, специально лег в больницу к Савицкому.
По коридору, вместе с вереницей людей с авоськами, набитыми апельсинами и яблоками, за которыми часами давились в очередях, я направлялась к палате больного. 
- Кого я вижу! Анастасия Сергеевна, это вы? – навстречу мне шел бывший коллега из больницы, где я служила раньше.  - Вы теперь у нас? – радостно вскричал он. - Это замечательно. Почему я вас раньше не видел?
Я покачала головой.
-  Хотите перейти к нам? - предложил мне молодой врач. - Вы ведь ушли из прежней больницы, как я слышал?
- Да, я уезжала через Красный Крест за границу. Вчера вернулась.
- Переходите сюда. Здесь замечательный коллектив врачей. Выдающийся хирург Михаил Григорьевич Савицкий. К нему со всего Советского Союза едут. Вон в шестой палате сам замминистра здравоохранения Виктор Андреевич лежит.
Это он говорил, как раз о моем знакомом. 
- К доктору Савицкому лично захотел. Савицкий чем-то перед властью провинился, и ему в правительственные учреждения путь заказан, – последнюю фразу молодой врач произнес шепотом. - Хотите, познакомлю со светилом?
- Хочу. 
Михаил Григорьевич Савицкий оказался симпатичным, интеллигентным человеком, с грустными, темными глазами и крупноватым носом, который не портил его внешность, а наоборот, придавал лицу солидность и создавал образ настоящего доктора, думающего, сочувствующего больному. Число таких врачей сейчас заметно уменьшилось. Его глаза оживлялись, когда речь заходила о профессиональных делах. На все остальное глаза не реагировали. Если заскакивающие в кабинет врачи просили проконсультировать, он отвечал воодушевленно, и тут же воодушевлялся его печальный взгляд. Он не спросил меня, ни где я работала, ни почему хочу к ним перейти. Только поинтересовался, что я умею и люблю делать. Когда сказала, что люблю выхаживать безнадежных больных, он заинтересовался. Вскочил с места, оглядел меня с ног до головы, будто сию секунду познакомился со мной, и воскликнул:
-Вы нам подходите. Я вас беру. Выходите прямо завтра.
Мой знакомый вмешался в разговор и объяснил, что я работала по контракту за границей, только что вернулась, вот так сразу не могу, нужно уладить формальности.
 Савицкий после слов о моей загранкомандировке как-то сразу поник и, будто сообразив что-то, протянул:
- А-а, понятно! – Мне показалось, что он меня в чем-то заподозрил. Ведь за границу простых смертных отправлять было не принято. Только тех, кому положено. - Тогда идите в кадры, они решат, - неохотно выдавил он.
-Да-да, - отозвалась я, - только не знаю, возьмут ли меня.
- А в чем дело?
-У меня кое-какие проблемы…
- Не беда. Все уладится. Вы же не в министры проситесь, а в сестры милосердия.
Я улыбнулась его мудрости.
- Приходите, мне будет приятно с вами работать, - вдруг неожиданно сказал он и подал на прощание руку.
Я стала работать у Михаила Григорьевича Савицкого. Однажды в доверительной беседе он мне сообщил, что его преследуют органы. За что, я не спросила. 
- Выгнать из медицины они меня не могут. Времена другие настали. Вот и тружусь здесь. Никаких повышений и докторских диссертаций мне не светит. А ваш знакомый, Виктор, меня знал. Когда ему плохо стало, он побоялся в кремлевку госпитализироваться. Угробят. «Полы паркетные, врачи анкетные», - он даже не улыбнулся своей шутке, и что имел в виду, я не поняла, то ли непрофессионализм, то ли что-то похуже. Я молча слушала и вопросов не задавала, он продолжил сам. 
- Я еще от отца про Фрунзе слышал. Вы знаете, эту историю?
Я удивленно вскинулась.
- Конечно, нет.
-  Мой отец был кремлевским врачом, да еще и евреем. Его расстреляли. Помните дело врачей? – Он наблюдал за моей реакцией. Я никак не отреагировала. - Ну, если не знаете, тогда вам и не надо знать. Короче, ваш знакомый оказался бы там в небезопасности.
Но доктор не мог предположить, что даже под его присмотром, а теперь и моим, могло случится непоправимое. Однако судьба, а точнее Савицкий Михаил Григорьевич, оказался моим ангелом-хранителем.
Одну из ночей мы дежурили вместе. Когда я набрала в шприц кордиамин, чтобы сделать Виктору укол, он зашел в палату. 
- Настя, - устало сказал он, - я измерил ему давление, послушал, что-то в его состоянии меня беспокоит.  Давай-ка мы ему отменим инъекцию.
- А это куда? – показывая на наполненный шприц, спросила я.
-Да, никуда, спустите шприц. 
Я спустила раствор в ванночку и вылила в раковину. А позже узнала, что ампула была с передозировкой – смертельной дозой для такого слабого больного, которую при вскрытии никто бы не выявил. Или за все досталось бы дежурившему в ту ночь Савицкому. К счастью, обошлось.
- Настенька, - как-то позвал меня опальный доктор, - зайдите ко мне вечером. Ведь мы с вами опять вместе в ночь дежурим.
Ближе к ночи я зашла в ординаторскую. Михаил Григорьевич сидел безучастно за столом и вертел в руках крупную белую пуговицу. Сейчас такие было модно ставить на женские вещи.
- Вот, - показал он мне, словно продолжая сам с собой разговор, – ушла, а пуговицу к пальто я ей так и не успел пришить
- Вы о ком? - мне показалось, что у Савицкого что-то не в порядке с головой.
- Жена моя, знаете, у нее пальчики нежные, не может сама к толстому драповому пальто пуговицу пришить. Попросила меня. «Ты, - говорит, - целыми днями порешь и шьешь. У тебя пальцы привычные». (Тоже мне юмор, - подумала я). - А я …- доктор, задумавшись, замолчал.
- Она у вас музыкант?
 - Я пообещал и забыл, - не отвечая на вопрос, продолжил врач. - А она ушла…и сына забрала.
Он внимательно рассматривал непришитую пуговицу. И так всегда грустные глаза доктора сделались темнее обычного, он отвернулся к окну.
- Она в НИИ работала, - вдруг запоздало ответил он на мой вопрос.
- Михаил Григорьевич, давайте-ка мы с вами поужинаем. Я спиртику принесу, выпьем. А?
Его плечи вдруг затряслись. Я догадалась, что доктор плакал. Мне никогда не приходилось видеть, как плачут мужчины, даже во время войны раненные, страдая от жуткой боли, крепились. А тут красивый, крупный мужчина рыдал.
- Бросьте, - строго сказала я, - сейчас же прекратите. Она вас не стоит! – Он не слышал моих слов, его плечи продолжали вздрагивать. – Хотите, я расскажу вам о черном квадрате? Возможно, вам станет легче.
- О квадрате? – доктор резко повернул ко мне свое искаженное болью лицо. – О черном квадрате Малевича?
Несмотря на все запреты и наветы на абстрактное искусство, мне удалось прочитать статью, переведенную из западного журнала, о картине «Черный квадрат» Малевича. Однако не думаю, что плод воображения художника -  судьба, схожая с моей.
Я принесла бутерброды и разлила по мензуркам спирт. А тут…
- Давайте за то, чтобы выйти из него!
- Откуда? –   не понимая, о чем это я, спросил доктор.
- Из черного квадрата! Ну, это как из черной полосы жизни. Выйти и вам, и мне! Пейте, закусывайте и перестаньте вертеть эту пуговицу! Отдайте ее мне!
Савицкий упрямо положил пуговицу в карман халата.
- Вы врач, - выпив, совсем осмелела я в разговоре с доктором, которого очень уважала и считала умницей. Но мне хотелось вывести его из депрессии, поэтому я, как психиатр, разговаривала нарочито агрессивно. - Полечите меня. Не думайте о своих неприятностях. Вам станет легче.
Я рассказала ему сначала кое-что о себе, потом о дочке, которая влюбилась в профессора своего вуза, о визите ко мне его скандальной жены, об органах, которые доставали и меня.
-  Ведь у меня с ними тоже проблемы. И с женой тоже из-за них… - признался доктор.
- А вот я скажу такое, что вас непременно удивит, - я не хотела, чтобы он вновь вспоминал о жене. – Это очень приятная новость. Вы спасли моего знакомого.
 Я рассказала ему историю с инъекцией, о которой он не знал, новость его развеселила.
- Меня вызывали. Я же им ни полслова, ни в чем не призналась, даже не намекнула, - раскрасневшись и чувствуя себя героиней, я налила нам по второй мензурке.
- Совсем озверели. С моей женой тоже их рук дело. Вы не поверите, Ольга меня очень любила и вдруг… Нет, я не буду вам рассказывать. Мне очень тяжело.
- И не надо. – Я замахала руками. От спирта, хоть и разведенного водой, меня повело.  Я стала рассказывать ему о моих переживаниях.
- Ну посоветуйте, что мне с блудной дочкой делать? – пьяно настаивала я.
- Выдайте ее замуж за того молодого человека, который за ней ухаживает. С ваших слов вполне положительный кандидат.  Устройте пышную свадьбу. Ее сокурсников позовите. Слухи обязательно до профессорской жены дойдут. Она отстанет от вас.  А вот если жена профессора затеет скандал в вузе, погубит вашу дочечку во цвете лет. И тогда хоть одна из ваших проблем решится, а квадрат Малевича позеленеет от злости.
- Если честно, то денег у меня на такую свадьбу нет. Столько гостей, да еще студенты - не меньше пятисот рублей нужно потратить!
- Я вам дам деньги. У меня на сберкнижке как раз пятьсот рублей есть.
- Я не возьму, да вы что?
- Они мне совсем не нужны, уверяю вас. Без Олечки, зачем мне деньги? Ем я здесь, костюм, чтобы меня похоронить, тоже имеется. Пальто недавно справили. А от алиментов она отказалась.
- Ну, когда, когда я вам их отдам?
- Если не сможете, никогда. А если появятся…
- Хорошо, я подумаю.
- И думать нечего.
Мы просидели с доктором всю ночь, разговаривая о жизни и о судьбах. Многое нас объединяло. После нашей беседы, я стала опекать доктора, приносила ему домашние котлеты, тайком, когда он переодевался на операцию, стирала ему сорочки. Он по-своему тоже заботился обо мне. Мы очень подружились.
Он был очень чуткий и заметив, что мои неприятности так и не кончаются, предложил мне поехать к нему на дачу:
 -  У меня садовый участок. Там Оленька клубнику сажала. Наверное, богатый урожай подоспел. Поедим клубнички.
Я чувствовала, что доктор хитрил. Ему самому вовсе не хотелось бередить душу на садовом участке, где все напоминало о прошлой жизни с женой. Но ради того, чтобы меня развеять, он шел на такую жертву. Я эгоистично, стараясь не думать, чем это может кончиться, согласилась.
Набитая до отказа воскресная электричка тащилась медленно. Воздуха в вагоне не хватало. Духотища – топор вешай. Вдобавок мы еще оделись потеплее. Июнь стоял прохладный. По спине - пот градом. На станцию назначения прибыли сваренные вкрутую. Толпа выплюнула нас из вагона. Идти пешком километров пять. Рюкзак с едой, которую я набрала, казался стопудовым. Доктор предупредил меня, что купить за городом ничего нельзя. 
- Колхозники даже картошкой не торгуют.
По колено в грязной жиже, после дождя, мы едва дотащились до садового товарищества.
Щитовой домик продувался со всех сторон.
- Не успели утеплить. Редко ездили. Оленьке было тяжело. Вода из колонки почти в километре. Ни газа, ни воды. Спасибо электричество провели. Только его часто выключают.
По полупустому домику всюду были расставлены восковые свечки. 
- На всякий случай, - поймав мой взгляд, улыбнулся чему-то своему, вероятно, приятному Савицкий.  - Мы с Оленькой зажигали и вечеряли, как она любила говорить. А потом, укутавшись, грели друг друга на этой постели. Простите, что я вам все это говорю. Она такая чистая девушка была, студентка медвуза, я, молодой профессор, читал у них лекции. Меня все в партию зазывали, а я…  видите, всего лишь врач. Администрировать не рвался. Ассистировал знаменитому Наурсону. Его отца еще в пятьдесят втором при Сталине расстреляли, как и моего. Я вам о деле врачей рассказывал, помните?
Я плохо слушала Савицкого, думая о своем.
– Ну, да это дела минувшие, – продолжил свои воспоминания доктор. - Позже Оленька защитила диссертацию, пошла в чистую науку, в институт крови. Все было хорошо. Сын рос. И тут начался, как вы говорите, черный квадрат. Я политикой не занимался. Но смотреть на то, что у нас делалось! Кому-то не то сказал или им послышалось, что не то сказал. А может, донос. Ведь не тридцать седьмой, а все как прежде. Ведь я всю войну тоже прошел и столько жизней спас. Брата моего немцы расстреляли, точнее румыны, он в Одессе жил. Всех евреев собрали, приказали взять с собой все ценное и увели, как они выразились, «в лучшую жизнь». Никто из той жизни не вернулся. Никаких следов, никаких документов. Геноцид, понимаете? А теперь вот за меня взялись… наши. Вцепились и пошло. Я вот потом все думал… это преследование по непонятным причинам, как радиационная болезнь, вроде бы ни цвета, ни вкуса, ни запаха, а происходит распад. Ты, как прокаженный, тебя сторонятся, сначала коллеги, потом близкие. Ты чувствуешь себя виноватым, не зная в чем. Хочется оправдаться, доказать, что ты, такой же, как все. Но период распада уже наступил, его невозможно остановить. Как в фантастическом романе. Они преследуют тебя, хотят добить. Они невидимы.
Доктор ходил по пустому дому, дотрагиваясь до предметов. На вешалке одиноко висели два старых женских пальто. Он подошел к ним и, погладив, прижался щекой к одному из них. Смотреть на это не было сил. Заметив, мой взгляд, он вышел на крыльцо и закурил, я следом. Потом мы постояли в тишине, каждый со своими мыслями. Он, вероятно, думал, о том, как пролетела его жизнь, как с женой обустраивал загородное гнездо, перевозил старую проржавевшую утварь, отслужившую мебель, покупал резиновые сапоги.
И вдруг я решила спросить у человека, которому очень доверяла, о самом главном, о том, что мучило меня с тех пор, как осталась без мужа: 
-Михаил Григорьевич, а что для вас означает слово «родина»? 
Доктор вскинул на меня удивленные глаза, но вдруг, медленно произнес: 
- То, что человека связывает с его корнями: мать, отец, братья, сестры. Потом, когда старше становишься: муж или жена, а главное дети. И еще, родинный дом, если есть, конечно. Вот как раньше. Теперь ведь каждый дом казенный. Да-да, тебе его дали и отнять могут в любую минуту. В общем родина –это семья! Ро-дня, понимаете?
- А как же, ну скажем, соседский ребенок или его мать? Это не ваша родина?
- Вы хотите спросить, пойду ли я драться за них в случае, если им грозит опасность?
- Именно это!
-Видите ли, хорошая моя, у каждого есть свое предназначение в жизни. У одних убивать, лишать других жизни, у других - спасать людей. У меня предназначение второе. Мне приходилось спасать даже врагов.
- А если бы этот враг убил или замучил близкого вам человека?
- Трудный вопрос, философский. Конечно, - после раздумий продолжил доктор, - если бы на моих глазах, то я бы, наверное, смог… А, впрочем, я повторюсь, у меня профессия - спасать.
- Профессия, близкая к божественной, - Спаситель. 
- А вы это все к чему? - не понял доктор.
- Знаете, мой муж бросил меня и дочь, ушел родину защищать.
- Что значит бросил, миллионы мужчин это делали, - удивился доктор.
- Нет. Вы не поняли, он после войны ушел, когда уже мир наступил. Бросил нас и ушел, - повторила я. - На-все-гда! Родина позвала! А мы с дочкой, что не Родина?
- А-а, - протянул доктор, - теперь понял. А он вас не предупредил, что такое с ним может произойти в любой момент, … ну не спрашивал вашего согласия до того?
- В том то все и дело! Как он мог! Вы бы так не смогли?
- Я нет! – быстро ответил доктор. – Или в таком случае я бы не заводил семью.
- Я бы тоже не смогла.
- Ну, вы женщина!
- А вы спаситель!
- Не всем же быть спасителями, кому-то надо стать воином, - с горечью констатировал доктор. Он замолчал. Я увидела в темноте, что он чиркнул спичкой, и снова закурил. –А женщины больше воинов любят. Вот Оленька моя к воину ушла, наверняка, к воину. - Он покачал головой. - И сына забрала. Теперь его новым папой будет воин. И кем станет мой сын? Мне даже с ним видеться не позволяют!  - голос доктора сорвался.
Мне сразу же захотелось его утешить. Зачем я начала этот разговор?
Потом мы с ним поужинали, и я постелила постели. Ночь выдалась холодной. Я легла в верхней одежде. Масляный радиатор отдала доктору. Нас разделяла тонкая перегородка стенки. Слышимость была стопроцентной. У него, заядлого курильщика,  начался сильный кашель. Воздух был сырой и гнилой.
- Здесь болота вокруг, - лежа, через стенку, продолжал беседу доктор. - Нам самые плохие участки давали, чтобы осваивали. Столько людей здоровье надорвало. Рыли, копали, воду в ведрах за километр носили.
Мы разговаривали и разговаривали, почти до рассвета.  Обо всем, о жизни, о политике, о кошмаре, про который говорят шепотом только на кухнях.
- Нет, вы представляете, Настя, подходят ко мне в кинотеатре два сопляка в повязках, и такая беседа, как допрос:
-Товарищ, вы почему не на работе?
- Я врач, посменно работаю. 
- Придется вам с нами пройти, вы должны нам это доказать.
- Ничего я вам не должен. Повторяю, я врач 
- Да какая разница, кто вы по профессии!
- Это вам не важно, а людям важно.
- Ну, ты договоришься…
- Представляете, Настя, они перешли со мной «на ты».  Паспорт попросили.
- Вы коммунист? – спросил один из них.
А тот, что раскрыл мой паспорт, ответил за меня:
- Да какой он коммунист. Он еврей.
Утром доктору стало плохо. Поднялась температура. Все-таки он простудился. Я еле довезла его до Москвы и уложила в постель.
Прибывшая неотложка определила двустороннее воспаление легких. 
- Его в больницу надо, антибиотиками поколоть.
- Он сам в больнице работает. Он хирург.
- Тем более.
- Я отказываюсь, - прохрипел Михаил Григорьевич.
- Как знаете, - безразлично бросил врач и уехал. 
- Настя, - позвал меня доктор, - все к лучшему, я не хочу больше жить.
- Перестаньте, мы с вами еще потанцуем.
- Я уже не танцор. Останьтесь со мной до завтра. Я долго не протяну, чувствую.
Ночью он скончался. 
В зажатой ладони я обнаружила у него большую белую пуговицу от пальто любимой жены.
Людмила МАШИНСКАЯ
Отрывок из романа «Бабочки на шпильках»



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!