ВРЕМЯ СОЛОВЬЯ (часть II)

 Дина Рубина
 24 июля 2007
 3008
Израильская писательница Дина Рубина готовит к печати новую книгу — сборник новелл о странствиях. Специально для журнала «Алеф» Дина Ильинична любезно предоставила некоторые материалы из будущей книги: «Время соловья» («нечто вроде предисловия») и новеллу, которая будет завершать книгу, — «На исходе августа».
Окончание. Начало в журнале «Алеф» № 934 Часть II. Художник моей судьбы По весне наш городок проходит все стадии театрального преображения. Первыми вступают средиземноморские акации, цветущие нежным, каким-то милосердно-сиреневым цветом. Целые улицы засажены у нас этими деревьями; на исходе апреля и весь май они сбрасывают цветы, как перья, по городу разносится сиреневая вьюга на хвосте весеннего ветра, и сиреневый мусор скапливается в углах дворов и подворотен — в нашем раю вообще довольно мусорно... В мае же просыпаются розовые и белые олеандры, медленно приоткрывающие цветки, обрамляющие — над заборами — огромные изысканные кактусы, слепленные из больших колючих оладий. Особый выход у бугенвиллий. Нигде не встречала я такого разнообразия оттенков цветов бугенвиллий, как здесь. В Италии и Испании видела только чернильно-лиловые. Наши чародеи-садовники вытворяют с бугенвиллией черт-те что! Алые, розовые, белые, палевые, бордовые и — особый изыск — декадентского солнечного цвета «само» кусты переплетаются с простонародно-вишневыми в тесном надзаборном объятии, пышной цветной пеной выкипают из дворов на улицы, сбегают вниз по желтым и розовым стенам иерусалимского камня. В середине же мая коротко вспыхивает пунцовыми пальчиками, растущими как бы из одной ладони, хрупкое экзотическое дерево на верхней лужайке. Недели две оно растерянно красуется перед грузчиками, затаскивающими в «Дешевку» картонные коробки с бутылками «колы» и «пепси», и напоминает диковинную японскую принцессу на улице деревни Иваньково, густо застланной подсолнечной лузгой. Кстати, подсолнухи у нас тоже растут. Подобно вездесущим журналистам на кинофестивалях, наш весенний фестиваль сопровождают и комментируют независимые господа удоды в черно-белых полосатых сюртуках — гребенка на высокомерной голове в сочетании с длинным прямым клювом напоминает штопор. Прилетают они поодиночке, но однажды мы застали на лужайке трех таких оживленно беседующих господ. «Смотри, пресс-конференция...» — сказала я псу... ...Ну-с, а между тем солнце теряет невинность младенца, быстро взрослеет и матереет, и сатанеет с каждой минутой, зудит и жалит, и к концу прогулки мы уже плетемся, выбирая теневую сторону, мимо синагоги «Приют Габриэля и Рафаэля», мимо ее насквозь прорезанной светом прохладной утробы, где качаются спины молящихся в графически-белых с черными полосами талесах... Затем до вечера опускается занавес... вернее, падают жалюзи на окнах. Это — Время Солнца... ...Давно выпит кофе, и идет работа, ноутбук ворчит, подзаряжаясь... В полдень со стороны монастыря «Елеонская обитель» глухо накатывают прохладные и глубокие колокольные волны, словно бьет корабельный колокол под водой, — христианская сестра здесь младшая, она тиха и затаенна... Мой пес мохнатым ковриком валяется под письменным столом, изнемогая от жары... Жара, жара, жара... И это конец мая! А чего ждать в июле?! Что будет с нами в августе, о Б-же, что будет с нами в августе?! Когда замирает колокол «Елеонской обители», с верху улицы доносится урчание старой колымаги и высокий полустон-полупение, дрожащее в мареве жары: — А-а-аль-те-захи-и-ин!!! — интонационно это напоминает песни из индийских кинофильмов, только жалобней, жалобней и выше, звук вьется серпантином и обессиливает на вершине стона: — А-а-аль-те-за-хи-и-ин!!! Это «Алте захен» — старьевщик-араб. Вообще-то «алте захен» в переводе с идиша означает «старые вещи». Когда-то, лет восемьдесят-пятьдесят назад, вот так по улицам разгуливали еврейские старьевщики, охотники за барахлом, подержанными вещами, старой обувью... Сейчас эта прибыльная профессия перешла в руки арабов вместе с привычным воплем, перелицованным, как старье, на арабский лад. Минуту спустя вопль приближается, вот шаркают подошвы по тротуару, наконец серенада оглушает нас непосредственно снизу, прямо под нашим окном. Но нас не обманешь, нет. Нас уже не трогают фальшивые жалобы мнимого бедняка, владеющего процветающим бизнесом. — А-а-аль-те-за-хи-и-ин!!! Нет, проверено: не хочет он ни старой одежды, ни старой обуви, ни старой табуретки. Это модернизированный старьевщик. — Комбайн есть? — спрашивает он. — Стиральная машина? Компьютер? А что у тебя есть? Только старые вещи? Нет, мне не нужно старье... Заслышав знакомый крик, мой пес срывается с места и с проклятьями бросается к окну. Прочь, прочь отсюда, бездельник, не на тех напал! ...В середине дня жара становится плотной и вязкой, движения замедляются, компьютер одышливо всхлипывает, пыхтит, просит перекура... Да и мы нуждаемся в некоторой паузе. Недаром на Востоке и в странах Средиземноморья вершиной дня, благословенным привалом всегда была сиеста. Движением «мыши» трудяга-компьютер отсылается в сон, да и мы плетемся к дивану, прикорнуть на часок, забыться, отдаться душной летаргии... ...Из дремы нас выманивает легкий свист, и не свист даже, а дуновение невидимых губ... Таким втягиванием струи воздуха фокусник вызывает кобру. И вот зловещая плоская голова приподнимается над краем корзинки, свист уплотняется, в дело вступает флейта, ее однообразный тянущий, завораживающий звук несколько мгновений стоит в тишине, как маслянисто-черный стебель кобры... И вдруг взвывает свора собак! Рычание, кашель, визг доносятся со стороны балкона, одновременно из-под опущенных жалюзи в спальне утробно воет обиженный бас какого-нибудь прохожего беса, которому вторит вой шакала. Спать уже невозможно, ибо наступило самое смутное, самое беспокойное время дня. Это — время Ветра. Это время настоящего хозяина Иудейской пустыни — небольшой, в сущности, местности, породившей три великие религии. Ветер — вот кто их породил. Ибо Всевышний говорил с пророками утробным и яростным голосом ветра. Ибо музыка и ярость здешних ветров, их сложнейшая партитура навевали древним пастухам сюжеты всех наших мифов и легенд... ...С наступлением сумерек ветры стихают. Холкой жеребенка чернеет роща на Масличной горе; извилистая, голубая днем вена Вади-Эль-Хот — древнейшей дороги паломников от Мертвого моря к Иерусалиму — начинает пульсировать огненным кровотоком несущихся машин и грузовиков. Ряды фонарей, унизывающие змеиные ее кольца, теплеют и наливаются электрическим медом... Скульптурная луна, вылепленная из алебастра чьими-то холодными пальцами, напарывается на клинок колокольни «Елеонской обители»... И на горах Иерусалима в непробудной черноте одинокой ночи вскипают на горизонте, восходят пузырящимся паром сине-желтые озера праздничных огней. Открывается новое кафе у Дома Голого — крошечное помещение с антресолями, на которые ведет спираль крутой деревянной лестницы. Помещение затоплено апельсиновым светом и с улицы выглядит так уютно, что хочется зайти и непременно заказать там чашку дорогонького кофе. Тем не менее на выезде у блокпоста голосуют стаи подростков: несмотря на то, что город благословляет каждого, кто стоит во вратах его, подростки и молодежь каждый вечер рвутся из нашего рая в Иерусалим, чтобы куролесить там до утра по дискотекам и пабам. Напротив, через ущелье, в головке минарета соседской Аль Азарии загорается зеленый глаз-фонарь, такой же — в деревне Абу Тур на Масличной горе, и до рассвета хищные глаза минаретов стерегут округу... ...Это мой мир, я придумала его сама, и всех вокруг усердно превращаю в его обитателей: семью, друзей, соседей, своего пса. Это текучий сверкающий мир, отмытый в семи водах моего воображения, очищенный от мусора подворотен, процеженный сквозь белесый налет хамсина на воспаленном небе нашей прихворнувшей Вселенной... Изо дня в день, точно как солнце выпрыгивает над псевдоримской аркадой нашего «каньона», так и в моем кабинете отщелкивается крышка плоского ноутбука, и на пустынный экран медленно восходит картинка мира. Как солнце совершает небесный цикл, закатываясь за Масличную гору, так и мы с моим псом проходим все стадии времени дня, и это размеренное существование помогает трудолюбивой мысли торить свой путь, не отвлекаясь на пустяки. Но наступает в конце концов день, когда закончен роман или повесть, и сонная тишина утра раздражает и томит, розовые кусты олеандров кажутся избыточно-пошлыми, юмор охранника в супермаркете — идиотским, крик муэдзина приводит в бешенство, хищный глаз минарета ощущается прицелом миномета, а в безмозглого красавца-павлина хочется запустить чем-нибудь, чтоб он заткнулся... ...Вообще тесно... Теснит в груди, в плечах, зачем-то покупаешь новые кроссовки, хотя старые, в которых исхожены Рим и Амстердам, еще ого-го!.. Поглядывая друг на друга, мы с мужем замечаем, что в Гранаде сейчас, пожалуй, совсем не жарко, а в Брюсселе так просто прохладно... Зачем-то включаешь по вечерам телевизор в надежде увидеть что-то, но — что? И с хищной тревогой вникаешь в страстные филиппики послеполуденного ветра, напрягаясь различить в них какую-то заморскую весть, как, бывало, обитатели замка жадно слушали у костра рассказы пилигрима об увиденных им в пути чудесах. Словом, большие ветра доносят до нашей улицы сердцебиение большого мира. Значит, наступило Время турагента Саши. Наш турагент Саша тоже обитатель моего архипелага. И немаловажный. Достаточно посмотреть только, как ответственно чешет он ручкой в затылке, как вглядывается в экран компьютера, бормоча себе под нос: «А почему бы и нет, хм... хм... Брюссель? Ну... положим... нет, пятичасовая пересадка нам ни к чему... А если вот так?.. Рим... Нет, болтаться там всю ночь... к черту!.. А вот мы с другой стороны...» Минут через тридцать такого бормотания мы, сидя напротив нашего алхимика с заискивающими лицами, подобострастно спрашиваем: — Саша... ну... что? Он проделывает еще несколько таинственных пассов, колотя по клавишам с таким остервенением, словно хочет выколотить из них толковый ответ не только на свое бормотание, но и на сакральные вопросы бытия. — Ну, ладно! — наконец отвечает он, откинувшись в кресле. — Пусть будет так. И вскоре уже в доме воцаряется праздничный гон предотъезда. Борис Карафелов. "Окно Рембрандта"Художник этой моей книги... и не только этой моей книги, и не только книги вообще, но и моей судьбы — Борис Карафелов — человек в быту молчаливый и непритязательный. Помимо иных положительных качеств, у него есть еще одно: в отличие от меня, он прекрасно ориентируется в пространстве. Он понимает карты!!! — что приводит меня в трепет. Если забыть об этом его пугающем меня таланте, он очень смешной — как и все люди, на которых падает мой взгляд, даже — и особенно! — тогда, когда он падает в зеркало. Боря смешной: он мучительно долго собирается в дорогу, тревожится о том, как бы чего не забыть (и всегда что-нибудь забывает), терпеть не может опаздывать, поэтому в аэропорт мы приезжаем за сутки до отлета... Словом, Боря смешной, и поэтому достоин быть не только попутчиком, но и персонажем. И все годы нашего знакомства он с обреченным достоинством несет двойной этот крест. Задумав собрать под одной обложкой плоды своих странствий, я вдруг обнаружила, что не являюсь единоличным их автором. Вернее, в том, что касается «изреченного», то есть вбитого в компьютер слова, — возможно. Но, вернувшись из очередного путешествия, мы с Борисом обычно разбегаемся — каждый к своему станку, — чтобы раздвоить, развести, переплавить в разные материи, воплотить в разном материале общие впечатления. Ведь каждый человек, а тем более художник, извлекает из окружающего пространства то, что видит в нем его душа. А Борис иногда в самых привычных пейзажах видит загадочные линии, формы и сущности. Однажды он участвовал в замечательной поездке группы израильских и российских художников по городкам и местечкам Украины — по тем местам, где когда-то бурлила еврейская жизнь, строились синагоги, создавались памятники культуры и ремесел... Киев, Вижница, Черновцы, Шаргород, Каменец-Подольский, Умань... Поездка была отлично организована, в ней приняли участие исследователи и ученые; лекции сменяли экскурсии, было время и поработать... — Прекрасные места! — рассказывал Боря, — пленительные пейзажи, величие холмов Подолья, мягкая золотая осень... Художники онемели от такой красы, были потрясены, очарованы... В последний день поездки соорудили походную выставку работ, которые за это время были созданы. — Ты бы видела эту выставку! — улыбаясь чему-то своему, рассказывал Боря. — Питерцы, как один, выставили пейзажи своего туманного Петербурга, москвичи — улочки Замоскворечья, Солянку, Покровку... Киевляне — какую-нибудь церковку на Крещатике... — А ты? — спросила я с любопытством. — А я представил семь своих автопортретов, — ответил он безмятежно. Впрочем, до известной степени любая картина художника — его автопортрет. И когда, по возвращении из странствия, мы разбегаемся — каждый к своему станку, вскоре выясняется, что какая-нибудь гора Сан-Виктуар или уголок Дельфта увидены нами по-разному, хоть и с одной точки обзора... Сперва меня это огорчало, а сейчас вселяет надежду: значит, совместный мир, который так старательно нами обжит, несмотря ни на что многомерен, многоцветен и многолик. Ведь эти картинки в книге — и те, что писались акварелью за три часа, и те, что вымучивались маслом по три месяца, тоже есть не что иное, как согретое теплом общей кухни, влекомое на поводке любимым общим псом прорастание друг в друга, переплетение наших искусств. ...И вот уже размеренная жизнь нашего тревожного рая вновь выкатывает на берег одинаково округлые утра и похожие друг на друга вечера. Зеленые хищные глаза минаретов стерегут до утра закипающую ночными огнями кастрюлю Иудейской пустыни — как бы не выкипела. А на нас наваливается сезон работы — изо дня в день, изо дня в день: мучительный поиск сочетаний и сочленений слов, изнуряющие пробы сочетаний и сочленений красок; проговаривание, осмысление и — удивление... Ты — раб своего ремесла, своего именного рабочего клейма, своего умения. Так тяни свою сдвоенную галеру. А если — бывают дни! — тебя обуревают чувства восставшего раба, и нет у тебя пистолета, так купи себе два, в конце-то концов! ...Проносится и замирает над космическим пейзажем космический вопль муэдзина. Через минуту вскрикивает и затихает павлин, разворачивая в рассвете свой глазастый Б-жественный веер. Я выключаю конфорку под джезвой с черным кофе и открываю свой «ноутбук»... Вздрагивает лиловая — в окне — веточка бугенвиллии... Как описать ее, как передать легчайшую взвесь тишины, этот вздох, этот бесшумный прочерк воспоминаний?.. Вот оно, мучительное и сладостное — Время соловья...
В оформлении материала использованы картина Бориса Карафелова и фотографии Карины Пастернак



Комментарии:


Добавить комментарий:


Добавление пустых комментариев не разрешено!

Введите ваше имя!

Вы не прошли проверку на бота!


Дорогие читатели! Уважаемые подписчики журнала «Алеф»!

Сообщаем, что наша редакция вынуждена приостановить издание журнала, посвященного еврейской культуре и традиции. Мы были с вами более 40 лет, но в связи с сегодняшним положением в Израиле наш издатель - организация Chamah приняла решение перенаправить свои усилия и ресурсы на поддержку нуждающихся израильтян, тех, кто пострадал от террора, семей, у которых мужчины на фронте.
Chamah доставляет продуктовые наборы, детское питание, подгузники и игрушки молодым семьям с младенцами и детьми ясельного возраста, а горячие обеды - пожилым людям. В среднем помощь семье составляет $25 в день, $180 в неделю, $770 в месяц. Удается помогать тысячам.
Желающие принять участие в этом благотворительном деле могут сделать пожертвование любым из предложенных способов:
- отправить чек получателю Chamah по адресу: Chamah, 420 Lexington Ave, Suite 300, New York, NY 10170
- зайти на сайт http://chamah.org/donate;
- PayPal: mail@chamah.org;
- Zelle: chamah212@gmail.com

Благодарим вас за понимание и поддержку в это тяжелое время.
Всего вам самого доброго!
Коллектив редакции